• Редакционный совет
• Главный редактор
• Вы — соавтор
• Архив номеров
• Гостиная «СГ»
• Рекламодателям
• Первые лица
• Афиша

История православия на белорусских землях — это летопись поистине народной веры; в ней во всей полноте являет себя национальный характер людей Белой Руси. Спокойная рассудительность, непоказушная молитвенная истовость, не ищущая ярких демонстраций искренняя убеждённость… Страницы церковных и монастырских хроник «западного удела восточнославянского мира» словно озарены тихим светом — сиянием внутреннего духовного делания.

 

Обзор исторических источников оставляет впечатление, что потомки кривичей не очень стремились быть первыми — зато часто оставались последними, кто продолжал следовать однажды сделанному выбору предков. Православные литвины-белорусы проявляли в религиозной борьбе ту же стойкость, что и при социальных, военных и природных потрясениях, не оставлявших многострадальный край. Их верность православию на протяжении более чем двухсотлетнего искушения унией нечасто бывала отмечена тонами духовной героики. Эта святая верность порой выглядела как мещанский консерватизм или крестьянская «упёртость» — иногда с хитрецой, иногда с занудным крючко­творством: «покажите мне бумагу, где чёрным по белому власть предписывает вере изменять». Но если степень насилия над совестью народной переходила некую невидимую грань — страшной и беспощадной была кара для тех, кто издевался над святыней…
В западнорусских областях, вошедших в состав Речи Посполитой, отчётливо просматриваются два типа сопротивления полонизации и окатоличиванию. Центром одного из них был Киев, другой проявлял себя в белорусско-литовских землях (одно время важнейшим оплотом православия здесь была Вильна). В Киеве были более искушены в политике, активно играли на противоречиях среди самих «ляхов», искали партнёров для коалиции — иногда на Западе, но чаще на Востоке; обычно среди единоверных московитов, но порой и среди басурман-крымцев. Здесь, в «русском Иерусалиме», был центр просвещения, оттачивалось разящее противника полемическое оружие: слагались вирши, писались трактаты, проходили соборную апробацию важнейшие вероучительные документы, в том числе «Катехизис». Правда, уже современники начали обнаруживать во многих памятниках эпохи борьбы православных с наступавшей унией следы «латинства», «ереси люторской и кальвинской»… Киев в пылу борьбы легко увлекался, ожесточался — но нередко столь же быстро и остывал, склонялся к компромиссу. Это подтверждает история колебаний гетманства и казачьей старшины до и после Переяславской Рады 1654 года, равно как и история Киевской митрополии, чьи столпы, даже такие как святители Иов Борецкий и Пётр Могила, допускали возможность объединительного соглашения с Римом.
В землях Великого княжества Литовского противостояние имело меньше драматизма и литературного блеска. Здесь не духовенство, не шляхетство, но сам церковный народ был главным гарантом продолжения существования «старожитной веры греческой». Простые русины, «ліцьвіны», полешуки, не искушённые в тонкостях теологии или канонического права, приняли на свои плечи священную ношу. Конечно, их поддерживало и укрепляло наличие рядом сильного духовного союзника — Московии, России. Но необходимо отметить, что в истории бывали и такие периоды, когда православные Белоруссии жили практически в полной изоляции, во враждебном иноверном окружении… Справедливым будет сказать, что судьбы православия как религии восточных славян решались преимущественно в Киеве и Москве. И всё-таки, к моменту крушения Речи Посполитой и воссоединения большинства западнорусских земель с Россией при Екатерине II, единственная сохранившаяся православная русская епархия вне пределов православной империи продолжала действовать именно на белорусской земле.
Духовная сокровищница Белоруссии, опыт «стояния в истине», имеет, думается, немало аспектов, драгоценных для сегодняшней эпохи. В этом кратком очерке мы наметим лишь некоторые темы и сюжеты, чья востребованность в контексте социального и культурного наследия православной цивилизации несомненна.

* * *

Историки отмечают, что распространение христианства на территории современной Республики Беларусь проходило мирно и ненасильственно. Центром, откуда, по словам церковных авторов «Свет евангельской Истины осенил белорусскую землю», был Полоцк — один из значимых городов средневековой Европы. Оживлённые связи Полоцка (согласно Нестору, «по Двине до Варягов, а от Варяг до Рима») способствовали появлению христианства в Полоцком княжестве ещё до Крещения Руси. Память об этом отразилась в преданиях о посещении полоцкой земли апостолом Андреем, а также о первой христианской общине, возникшей в результате проповеди равноапостольной княгини Ольги.
Первые же исторические сведения об утверждении христианства на белорусских землях в летописях проходят под 992 годом. При разделении князем Владимиром земель между двенадцатью сыновьями Полоцк получил в управление его старший сын Изяслав. Это было своеобразное восстановление родовой справедливости: ведь в 980 году Владимир, будучи ещё язычником, завоевал Полоцк, истребил представителей местной княжеской династии и забрал в свой гарем дочь местного князя Рогнеду, которая и родила ему Изяслава. Приняв крещение, Владимир распустил своих многочисленных жён. Рогнеда, согласно некоторым летописным сообщениям, стала первой монахиней в пределах восточнославянских земель: она приняла иночество с именем Анастасия.
Отдавая во владение сыновьям важнейшие города подвластных ему областей, князь Владимир одновременно направлял туда священников. В Полоцке же — четвёртом в иерархии древнерусских городов после Киева, Чернигова и Переяславля — была учреждена епископская кафедра (основание её относят к тому же 992 году, но имя первого епископа Мины, бывшего прежде иноком Киево-Печерской обители, упоминается под 1105 годом). К полоцкой епископии относились земли: Минская, Витебская, Мстиславльская и Могилёвская. Впоследствии полоцким епископам подчинялись православные в Риге, где была поставлена церковь Святителя Николая. Из полоцкой земли берёт начало национальная школа храмоздательства, просвещения, учительства и ремёсел.
Вторая по времени возникновения белорусская епархия — Туровская. Она была основана в 1005 году, включала в себя Пинск, Берестье (Брест) и многие другие крупные города. Её границы простирались далеко на запад, охватывая всю Западную Белоруссию.
Уже в XII веке начинает складываться тип белорусской святости, включающий в себя преображённые и просветлённые евангельским учением черты национального психологического типа белорусов. Угодники Божии, подвизавшиеся в Белой Руси, — это, прежде всего, трезвенные созидатели и просветители, стяжавшие добродетели богоразумия, скромности, трудолюбия, смирения…
Из всего сонма молитвенников за белорусскую землю назовём, прежде всего, преподобную княжну Евфросинью Полоцкую. Образ этой чистой девы — впечатляющий пример того, как прорастали в душе молодого народа семена христианства. В миру святая покровительница Полоцка и всей Белоруссии носила имя Предислава, она приходилась внучкой владетельному князю Всеславу Брячиславичу, оставшемуся в памяти людской как Всеслав Чародей. О князе шла молва, что он волхв-колдун, оборотень с вещей душой (хотя именно Всеслав был строителем храма Софии Полоцкой). Предислава тайно удаляется из княжеских палат в девичий монастырь, где принимает пострижение, а затем, около 1125 года, основывает в предместье Полоцка («на Сельце») свою обитель, Спасскую…
Сюда, к преподобной, приходят разделить иноческие труды её сёстры, которые взамен своих, столь музыкально и поэтично звучащих славянских имён, получают строгие, монашеские: Градислава становится Евдокией, Звенислава — Евпраксией. (Характерно, что имевшие языческое происхождение имена полоцких подвижниц несли корень «слава», а новые их имена начинались с греческого «eu-», что означает «благо».) Трудами преподобной при Спасской обители были открыты иконописные мастерские, скриптории, библиотека, училище, в котором сама игуменья обучала девиц чтению, письму, Закону Божию, различным рукоделиям. Своих сестёр блаженная Евфросинья молила: «Творите из себя чистую пшеницу Христову, измелитесь в жерновах смирения, трудами постническими, чистотою, любовию, молитвами, — да будете Богу как хлеб сладкий». Св. Евфросинья Полоцкая принадлежит не только родной земле, но и тому культурно-цивилизационному сообществу, которое сегодня принято называть «византийским содружеством». Воспользовавшись своими связями с домом императоров Комнинов, она выпросила на Русь древний образ Богородицы Эфесской, написанный, по преданию, самим евангелистом Лукой. На склоне своих дней преподобная отправилась через Константинополь в паломничество ко Гробу Господню и скончалась в 1173 году в Иерусалиме.
Современником игуменьи Полоцкой был святитель Кирилл Туровский (+1183). По словам древнего автора его жития, Кирилл был «златословесный учитель, светлым учением богоразумия своего просветивший все концы Русские». Кирилл — один из самых плодовитых древнерусских писателей (надо отметить и счастливую судьбу его обширного наследия, которое не затерялось в тёмных веках). За замечательную убедительность его проповедей, среди которых выделяются 12 поучительных слов на Господские праздники, приближавшие глубокое значение христианских торжеств к пониманию простого народа, современники называли Туровского архипастыря «Златоустом».
В первой половине XIII века Русь постигли тяжелейшие несчастья: ордынский погром с востока сопровождался постоянными попытками «крестоносного» Запада оторвать сколь можно более крупные и лакомые куски Русской Земли. Древние духовные центры, в том числе первопрестольный Киев, захирели: в прежней столице в середине XIII столетия едва оставалось двести домов, в которых теплилась жизнь. Митрополиты, оставаясь по титулу Киевскими, всё больше времени проводят во Владимиро-Суздальской Руси, а со времён митрополита Петра (1325 год) перебираются в Москву.
Этот период можно считать временем первых серьёзных испытаний для Белорусской Церкви. Формирующийся цивилизационный разлом между Востоком и Западом, между Московией и Европой прошёл через землю и душу Белой Руси. С 30‑х годов XIII века на карте Восточной Европы появляется быстро растущее образование — Великое княжество Литовское.
Его князья, оказавшиеся мужественными и успешными воителями, за два века распространили свою власть от пределов коренной, или «старой», Литвы и Жмуди (Аукштайтии и Жемайтии) до Чёрного моря на юге, Оки и Оскола на востоке, Буга на западе. Князь Миндовг сумел отбить отряды ордынцев, нанёс поражение немецким рыцарям. Латинский Запад действовал на русских и литовских землях исходя из идеологии «крестового похода», не делая различий между язычниками и православными «схизматиками». Необходимость совместной борьбы способствовала сплочению населения Великого княжества. В начале XIV века наступление крестоносцев на белорусские земли было остановлено: в 1307 году князь Витень освободил Полоцк, в 1314 году литовско-русские войска разгромили силы Ливонского ордена, пытавшиеся захватить тогдашнюю столицу Литвы Новгородок (Новогрудок Гродненской области).
Литовцы были последними язычниками Европы, вплоть до конца XIV века они сохраняли веру в своих древних богов (имена и образы которых были близки и славянам — Перкунас-Перун и т. п.). Однако более 80 % населения Великого княжества составляли православные русские, которые доминировали не только в демографическом, но и в культурном отношении. Старобелорусский извод древнерусского языка был официальным языком делопроизводства. Примечательно, что в Великом княжестве Литовском, которое многие исследователи называют «другой Русью», а некоторые рассматривают как историческую форму государственности белорусов, конфессиональное напряжение между язычниками и православными проявлялось лишь эпизодически. Так, известны св. мученики Литовские Антоний, Евстафий и Иоанн — придворные князя Ольгерда (Альгирдаса), казнённые в 1347 году за отказ участвовать в принесении жертв священному огню Зничу. Их природные имена — Нежило, Круглец и Кумец — свидетельствуют о славянском происхождении пострадавших в Вильне страстотерпцев. Мученики были очень быстро причислены к лику святых. Уже в 1364 году митрополит Алексий (титуловавшийся Киевским, но живший в Москве) установил празднование их памяти во всей Русской Церкви.
Виновник их гибели князь Ольгерд вскоре переменился в своём отношении к христианам, деятельно покровительствовал православным (в том числе выступил как храмоздатель), в конце жизни сам обратился к вере и умер, облечённый в схиму (в крещении он назван был Александром, в схиме — Алексием). Укреплению позиций православия в Литве немало способствовали династические связи между местными Гедиминовичами и русскими княжескими домами. Подсчитано, что русских княжон, выданных замуж за литовских князей, было 16, и 15 литовских княжон вышли замуж за русских православных князей. Всего же в Литве было 56 православных князей. Но главную роль здесь играла, конечно, проповедь — причём белорусское духовенство вело её в том числе и в коренной Литве. Так, сообщается, что в 1405 году Туровский епископ Антоний «обращал в Литве и крестил народ в православную веру». Польский историк Юзеф Ярошевич писал: «Известно, как мало отвечало своим целям вооружённое миссионерство крестоносцев. Силой навязанная религия, а вместе с ней чужое господство, не ослабили язычество литовцев, наоборот, придали ему больше силы и упорства в сопротивлении. Напротив, слова Евангелия, распространявшиеся мирным путём, находили более лёгкий доступ. Русь первая стала направлять в Литву проповедников учения Христова, проникнутых таким духом. И в самом деле, христианство восточного исповедания с самого начала делало здесь значительные успехи».
Центрами православной жизни Западной Руси на несколько веков стали Новогрудок и находившийся поблизости от него Лавришевский монастырь. С обителью связано имя одного из загадочных героев ранней истории Литвы — князя‑монаха, князя‑мученика Войшелка (Вайшвилкаса). В XIII веке Лавришевский монастырь, именовавшийся лаврой, стал центром летописания. Здесь составлялись литовско-русские хроники на старобелорусском языке.
К началу XIV века относятся первые известия о церковно-административном обособлении Западной Руси от Московии. Этот процесс первоначально не был связан с какими-либо вероучительными или обрядовыми расхождениями между «белорусцами» и «московитами»; он был обусловлен известными государственно-политическими и этническими причинами. То есть исторически всё представляется вполне закономерным… И всё же трудно отделаться от мысли, что «автокефализация» «Литовской Руси» если и не стала первым шагом к принесшей столько горя и страданий унии, то, по меньшей мере, существенно облегчила униональную деятельность Рима. В итоге, оторванная в церковно-каноническом отношении от Москвы, Западнорусская Церковь оказалась ослабленной и обезоруженной перед лицом католической экспансии.
Здесь нет необходимости подробно останавливаться на перипетиях церковно-дипломатической борьбы за Литовскую митрополию, развернувшейся в треугольнике Константинополь — Киев — Москва. Назовём лишь некоторые основные вехи, важные в контексте нашей темы — истории православного сопротивления в Белой Руси. Первые — довольно глухие и противоречивые — известия о попытках учреждения по инициативе волынского князя Юрия (Георгия) Львовича особой Галицкой митрополии относятся к 1303 / 1304–1308 гг. После того как значительная часть древнего киевского наследия оказалась в пределах Великого княжества Литовского и Польши, правители этих государств уже не отступались от стремления организовать отдельную митрополию для западнорусских епархий. Настойчивее всего был Гедимин (Гедымин, Гядиминас), «великий князь Литовский и Русский». Сам, оставаясь всю жизнь язычником, он прекрасно понимал значение церковной независимости Западной Руси для отчуждения православных жителей края от поднимавшейся Москвы. Вначале князь содействовал попыткам образовать митрополию на Чёрной Руси, в Новогрудке. В 1337 году Гедимин всё же добился от Константинопольского патриарха учреждения Галицко-Литовской митрополии. Однако спустя десять лет живший в Москве митрополит Феогност сумел убедить нового патриарха, что необходимо нововведение свернуть и восстановить на Руси единство церковного управления.
Более успешен был великий князь Ольгерд. По его ходатайству в 1354 году в Константинополе был, одновременно с поставлением Алексия в сан митрополита Киевского и всея Руси, утверждён в сане митрополита Литовского Роман. Последующая «пря» двух митрополитов, кто из них должен духовно окормлять первопрестольный Киев, отражает спор двух возмужавших государств о правах на духовное и политическое наследие Древней Руси (и, если взглянуть глубже, Византии). В 1356 году в Константинополе было принято соборное решение, согласно которому Киев оставался под окормлением Алексия, а пределы Литовской митрополии были ограничены епархиями Турова, Пинска и Новогрудка… Последние годы жизни святителя Алексия и последовавшее затем десятилетие были омрачены церковной смутой, во время которой был даже период, когда на Руси было сразу три митрополита — в Москве, Киеве и Галиче. С именем митрополита Киприана (болгарина по происхождению, замечательного учёного), управлявшего Церковью в Литве, а в 1389 году объединившем под своей духовной властью всю Русскую Церковь, связан подъём православия в белорусских землях. Святитель Киприан в 1378 году писал преподобному Сергию Радонежскому: «Аще был есмь в Литве, много христиан горькаго пленениа освободил есмь, мнози от ненавидящих Бога познали нами истиннаго Бога и к православной вере святым крещением пришли. Церкви святыя ставил есмь. Христианство утвердил есмь… Новый Городок Литовский давно отпал, и яз его оправил».
Роковой для судеб православия в Северо-Западной Руси стала дата 1385 / 1386. Сын и преемник Ольгерда — Ягайло, принявший в православном крещении имя Иаков, желая получить руку польской королевы Ядвиги и занять польский престол, согласился принять католицизм и распространить «римскую веру» между литовцами. В 1385 году была заключена Кревская династическая уния, по которой Польское королевство и Великое княжество Литовское объединялись в некое конфедеративное образование. В начале 1386 года Иаков-Ягайло был перекрещён в краковском костёле, получил новое имя — Владислав и обвенчался с Ядвигой (королеве этот церковно-политический брак обеспечил место в католических святцах — ведь благодаря ей была «обращена» целая страна!).
В 1387 году началось массовое, в значительной степени принудительное, обращение старой Литвы в католицизм. И здесь выяснилось одно примечательное обстоятельство: целая половина жителей Вильны уже исповедовала православие!.. Приверженцев православия стали склонять к переходу в латинство — их ограничивали в правах и, напротив, обещали различные блага в случае принятия «римской веры». Городельский сейм 1413 года постановил, что высшие административные должности в государстве могут занимать только приверженцы Римской Церкви; для окатоличенной шляхты были предусмотрены привилегии. Так начался процесс полонизации белорусской аристократии. Любой благородный род с утратой православной веры очень скоро сам оказывался потерянным для своего народа…
«Отсюда, — заключает современный белорусский церковный историк, — начался крестный путь народа Белой Руси, на протяжении многих веков и по сей день пребывающего на духовном, церковном и политическом водоразделе между Святой Православной Русью, к которой он принадлежит искони, и польским авангардом Ватикана в его извечном стремлении на восток». Латинский «натиск на Восток» осуществлялся в различных формах — как прямого прозелитизма, так и более тонкого, опосредованного влияния через культуру, науку, просвещение. Но главные надежды тех, кто определял восточную политику Ватикана, были связаны с продвижением идеи унии — «соединения Церквей» через принятие Западнорусской Церковью (а в перспективе и всей полнотой православия) верховной власти римского папы. Привлекательность униональной стратегии, с точки зрения католических деятелей, заключалась в том, что она позволяла не растрачивать понапрасну силы в попытках обратить «хлопов», упорно держащихся за переданную от дедов «греческую схизму». Следовало сконцентрировать усилия на обработке православной элиты — как духовной, так и светской: кого убедить, кого подкупить, кого обмануть, а кого — запугать. Делался особый акцент на то, что уния будто бы не является изменой вере, а только восстановлением единства христианской Церкви: все догматические и богослужебные особенности «греческой религии» якобы сохранятся неизменно. Проповедники унии потратили немало усилий, чтобы доказать несостоятельный с исторической точки зрения тезис, согласно которому Русская Церковь на протяжении веков стремилась к единству с Римом. Католические стратеги рассчитывали, что, когда удастся склонить к подчинению Риму высшее духовенство Западной Руси и наиболее авторитетных и влиятельных представителей православной шляхты, тогда бессловесное «быдло» как бы само собой, вслед за своими вождями, войдёт в ограду Римского Костёла. Однако церковный народ Белой и Малой Руси спутал все эти радужные планы. Продвижение, а затем насаждение унии были основным духовным вызовом и испытанием для Западнорусской Церкви. И если высшая иерархия и аристократия не всегда давали достойный ответ на этот вызов, то массы верующих своей исповеднической стойкостью подтвердили глубокую экклезиологическую идею православия: хранителем Истины в Церкви является весь
церковный народ.
…Двоюродный брат Ягайлы Витовт (Витаутас), тоже первоначально бывший православным, а затем перешедший в католичество, может считаться последним сильным правителем Литвы — даже в условиях династической унии он успешно отстаивал самостоятельность Великого княжества. Витовт не хотел мириться с тем, что православные в его державе (а среди них тогда было ещё немало князей и шляхты) подчиняются в церковном отношении Москве. Великий князь в 1416 году путём давления, выкручивания рук и прямых угроз добился от православных епископов, чтобы на соборе в Новогрудке митрополитом Киевским и Литовским был избран Григорий Цамблак (Самвлак, Семивлах) — родной племянник митрополита Киприана. Он был возведён на митрополичью кафедру без согласования не только с Москвой, но и с Константинополем.
С именем Цамблака связана первая попытка унии, выделяемая историками Белорусской Церкви. Летопись рассказывает, что однажды митрополит обратился к Витовту с вопросом: «Зачем ты, князь, держишься веры латинской, а не православной, греческой?» Великий князь будто бы отвечал: «Если ты желаешь видеть не только меня одного, но и всех людей земли моей в греческой вере, то пойди в Рим и состязайся с папою и его мудрецами. Когда победишь, все мы примем греческий закон и обычаи, а если нет, то я всех моих подданных греческой веры обращу в латинскую». За легендой стоит факт действительных униональных надежд Витаутаса — только Цамблак, написавший в своё время специальную статью о 35 заблуждениях латинян, не подходил на роль проводника унии. Посланный великим князем в 1418 году на Собор Католической Церкви в Констанце (тот самый Собор, который сжёг Яна Гуса), митрополит вместе с представителями литовско-русского духовенства твёрдо свидетельствовал там о православии. Вскоре после возвращения в Литву он исчезает — есть мнение, что, не желая подвергаться осуждению как отступник от канонов, он удалился со спорной кафедры в Молдавию.
Все епархии в землях Литвы вновь принял под своё управление московский митрополит Фотий. После его смерти литовский князь Свидригайло, с согласия Константинополя, поставил смоленского епископа Герасима в митрополиты не одной только Литвы, но всей России. В письме к папе Евгению князь с похвалой отзывается об усердии нового митрополита к делу «соединения Церквей». В то время (вторая треть XV века) в Литве и Московии шли феодальные смуты, жертвой которых стал Герасим — заподозренный Свидригайло в контактах с его врагами, он был казнён. Так закончилась вторая попытка унии.
Следующая попытка была предпринята через Москву: митрополит Киевский и всея Руси Исидор, грек по происхождению, в 1439 году на Ферраро-Флорентийском соборе в числе прочих восточных епископов подписал акт о соединении с Римом. Папа наградил его кардинальским саном и титулом «легата от ребра апостольского для провинций Литвы, Ливонии, всей России и Польши». Возвратившись в Москву перед самой Пасхой 1441 года, Исидор был отвергнут всем народом, священством и великим князем, назван «латинским ересным прелестником», «волком» и взят под стражу. Вскоре он бежал и оказался в Новогрудке, но и там был отвергнут и отправился в Рим…
Непринятие Русской Церковью Ферраро-Флорентийской унии означало разрыв с отступившим от православия Константинополем. В 1448 году собором русских епископов, без согласования с Царьградом, был поставлен новый митрополит — Иона. Падение Византии в 1453 году под натиском турок многие греки восприняли как кару Божию за малодушие в вопросе об унии. Соединение с Римом было отвергнуто православным Востоком, однако автокефалия Москвы стала свершившимся фактом.
В 1458 году изгнанный из Константинополя в Рим за принятие унии униатский патриарх Григорий Мамма рукоположил в сан «митрополита Киевского, Литовского и всея Руси» ученика и ставленника Исидора — Григория Болгарина и отправил его в Вильно, а затем в Новогрудок. Новопоставленный митрополит привёз с собой грозную буллу папы Пия II, в которой польскому королю давалось поручение «поймать и сковать нечестивого отступника Иону», а епископов, священников и весь народ «греческого закона» привести в послушание Григорию. На соборе, созванном в Москве в 1459 году, было определено не иметь никаких сношений с самозванцем-лжемитрополитом. Униатское насилие над православными в Белой Руси продолжалось около десяти лет. Под давлением королевской власти все православные епископы (за исключением Черниговского) подчинились Григорию, но народ и духовенство твёрдо стояли в вере отцов. Мало помогло продвижению унии и направление папой в Вильно в 1469 году монахов-бернардинцев, признанных умелых агитаторов. Когда Григорий убедился, что насаждаемая уния безнадёжна, он сам отступил от неё и покаялся перед Константинопольским патриархом. Не сразу, но всё же он был прощён и в 1472 году утверждён в сане православного митрополита, коим и скончался год спустя.
Таким образом, уния в очередной раз не прошла, но поставление Григория Болгарина привело к разделению Русской Церкви на две митрополии. Русская Церковь в Московском государстве не считала себя зависимой от Константинополя в канонических вопросах, а Литовские митрополиты (Новоградские, затем Киевские) избирались собором епископов и утверждались Константинопольским патриархом. Нужно заметить, что патриархи Царьграда по объективным обстоятельствам не могли серьёзно влиять на ход дел в Западнорусской митрополии. И конечно, это обстоятельство, делавшее Западнорусскую Церковь до некоторой степени «бесхозной», сыграло свою трагическую роль на этапе подготовки и проведения унии.
Несмотря на то что православные Западной Руси и Великороссии стали принадлежать к разным автокефальным Церквям, ощущение духовного единства между ними не исчезло. В последующие времена эта связь проявлялась, в частности, в том, что московские великие князья и цари ощущали себя политически ответственными за соблюдение прав и «вольностей» православных в Литве, а также за материальное благополучие церквей и обителей Западной Руси. Даже в самые трудные для России годы никто из приезжавших в Москву за царской «милостыней» не уезжал без щедрых даров. Вклад же Западной Руси в общерусское православное дело заключался в том, что жители Литвы осваивали язык европейской культуры, науки, искусства, образования и учились передавать на нём высокие духовные смыслы «русской веры». Выходцы из белорусских земель стали для Московии и всего славянского мира носителями и распространителями просвещения, которое было необходимо православной цивилизации для адекватного ответа на вызовы эпохи.
…В течение последующих за смертью Григория Болгарина 137 лет на православной митрополичьей кафедре в Польско-Литовском государстве (окончательно ставшем единой державой, Речью Посполитой, после Люблинской унии 1570 года) сменилось пятнадцать архиереев. Православие испытывало постоянное давление со стороны католической государственной власти. И всё же было бы неправильным представлять — как это делают некоторые церковные историки — дело так, будто положение православных ухудшалось постоянно и неуклонно, а гонения были открытыми и непрерывными. Бывали периоды, и довольно значительные (например, 1503–1555 годы), когда Церковь в Западной Руси вела относительно спокойное существование.
Следует также отметить, что на землях Великого княжества православное русское население продолжало доминировать. Православными были и самые знатные дворянские роды, происходившие от русских удельных князей (Острожские, Друцкие, Соколинские, Горские, Четвертинские, Любецкие, Подбереские и др.) и Гедиминовичей (Заславские, Стародубские, Сангушки, Слуцкие, Бельские, Сапеги, Мстиславские, Збаражские, Пинские, Корецкие, Полубенские и др.). Многие из носителей этих фамилий располагали обширными владениями-уделами, в которых покровительствовали православию. Из среды православной аристократии вышли многие выдающиеся государственные деятели и военачальники — строители Речи Посполитой. Во всём Великом княжестве Литовском в середине XVI века было до 700 парохий (приходских католических костёлов), тогда как православных церквей в одном лишь Новогрудском воеводстве было более 650, а во владениях одного князя Константина (Василия) Константиновича Острожского — более 600 храмов.
Однако основным итогом периода разделения Русской Церкви на две митрополии (одна из которых, Московская, стала в 1589 году патриархатом) был раскол православного общества и духовенства и переход большей части епископата под власть Рима в результате Брестской унии 1596 года. В чём же причина этих поистине трагических событий, которые привели к небывалым страданиям православных жителей Западной Руси, к культурной и социальной катастрофе в крае (и, между прочим, предрешили падение Речи Посполитой)? Ещё во второй половине XIX века выдающийся историк Русской Церкви митрополит Макарий (Булгаков) проанализировал положение православного населения в Польско-Литовском государстве, юридическое положение Православной Церкви и реальные условия её существования. Исследователь установил, что дискриминация православных на протяжении XV – XVI веков была серьёзно ослаблена; юридическое положение Православной Церкви, хотя и неполноправное по сравнению с Римским Костёлом, не только не ухудшилось, но даже слегка улучшилось — однако серьёзно ухудшились условия её существования.
Одну из главных причин кризиса митрополит Макарий видел в характере отношений, установившихся между западнорусскими церковными учреждениями и их светскими патронами, во всё возраставшем вмешательстве светской власти во внутренние дела Церкви. По праву патроната польские короли и католические магнаты раздавали православные кафедры — не только епископские, но и митрополичью! — людям светским и нередко далёким от христианства вообще, но зачастую весьма благосклонно настроенным к идее унии. Это называлось «подаваньем хлебов духовных». Фактически «подаванье» превратилось в назначение архиереев королями, при участии сенаторов и других знатных лиц. «Самое коренное зло, — пишет преосвященный автор, — для высшей западнорусской иерархии и всей Церкви состояло в том, что короли-латиняне раздавали в ней архиерейские кафедры по своему произволу и часто одну и ту же кафедру отдавали двум-трём лицам, вследствие чего возникали между последними препирательства, тяжбы, взаимные насилия, нередко кровопролития к соблазну для православных, к глумлению для иноверцев». Нередко и православные вельможи, подобно католическим, захватывали церковное имущество, притесняли иноков, находившихся под их покровительством монастырей, узурпировали власть над приходским духовенством. Настоятельство в монастырях зачастую «подавалось» не монахам, но мирянам… Всё это вело к постепенному ослаблению и обессиливанию Православной Церкви.
В 1590 году была издана как бы идейная программа унии — книга иезуита Скарги «О единстве Церкви». В ней говорилось, что заботиться об унии есть долг не одного католического духовенства, но и долг самого короля и католических панов, а также русских панов и русских иерархов. В следующем году четыре русских епископа во главе с епископом Луцким и Острожским Кириллом Терлецким заявили королю — до поры до времени не афишируя своё решение — о своём желании принять унию на известных условиях со стороны короля и папы. Король Сигизмунд III ответил полным согласием. В обстановке секретности проходило сколачивание проуниатской группировки в западнорусском епископате, в основном завершившееся к концу 1594 года. Некоторые церковные деятели и столпы православного общества как будто колебались — они готовы были к соединению с Римом, но без отречения от своей «старожитной веры греческой». Лидеры униональной партии, Терлецкий и Ипатий Потей, епископ Владимирский и Брестский, успокаивали обеспокоенных, говоря, что измены православию не будет. Они опасались не только гнева своей паствы, но и политических осложнений, которые могли бы им доставить православные вельможи, среди которых самыми влиятельными были киевский воевода князь Острожский и новогродский воевода Скумин-Тышкевич. Были подготовлены некие «артикулы», или условия унии, которые должен будет принять Римский первосвященник. Митрополит Киевский Михаил Рагоза пытался уверить всех, что он вовсе не причастен к делу об унии, что он ревнует о православии и в то же время преследовал наиболее выдающихся противников унии церковными наказаниями. Наконец в конце 1595 года в Рим была отправлена делегация из двух епископов, Потея и Терлецкого…
История жестоко посмеялась над теми, кто доверял идее свободного и равноправного соединения Римско-католической и Православной Церквей. В Риме никаких переговоров о предложенных «кондициях» не велось. Даже те уступки, которые папская курия сочла целесообразными, были оформлены не как соглашение между папой и представителями местной Церкви, а как односторонний акт папского пожалования. 23 декабря 1595 года в Большой зале Константиновского дворца состоялась торжественная аудиенция у папы Климента VIII. Во время этого приёма прибывшие в Рим Потей и Кирилл Терлецкий, не имея на то полномочий, произнесли от лица всей Западнорусской Церкви римско-католическое по сути исповедание веры. В этом тексте утверждалось, согласно католической формулировке, что «Дух Святой имеет личное Свое бытие от Отца вместе и от Сына и от обоих вечно исходит как от одного источника». Утверждалось также существование чистилища, полнота власти папы над Церковью, причащение под одним видом, полезность индульгенций. Прочитав исповедание, епископы «не без слез» облобызали ноги папе.
«…Путь секретов и обмана народа доведен был до конца, — заключает историк Церкви А. В. Карташев. — Тайные делегаты тайной унии тайно от всех приняли… полную римско-католическую веру. Принципиально изменили своей вере, перешли догматически в латинство. У себя в Литве пропагандно вдалбливалось в сознание народа, что вся старая вера и все обряды сохранены полностью и лишь добавлено к ним одно признание главенства папы». Однако среди православных стало нарастать возмущение униатским сговором. Тогда король повелел митрополиту созвать в Бресте собор для легитимации унии — а точнее сказать, для её парадного объявления. 6 октября 1596 года в Бресте открылись два собора — один из православных, другой из ревнителей унии. Униаты собрались в кафедральном храме, а православные, не имея сколько-нибудь пригодного церковного помещения, — в частном доме пана Райского (между прочим, в зале, служившей протестантской молельней). Таким образом, Брест в общерусской истории — это поистине драматическая точка; ему суждено было несколько раз становиться местом начала открытой агрессии с Запада и оплотом первого стойкого сопротивления ей.
9 октября 1596 года на православном церковном Соборе, который заседал параллельно с униатским, был произведён суд над митрополитом и епископами, принявшими унию. После признания их виновными в нарушении архиерейской клятвы верности патриарху и православной вере председательствовавший на Соборе экзарх Цареградского патриарха протосинкелл Никифор встал на возвышение и, держа в руках крест и Евангелие, торжественно объявил о лишении отступников священного сана. В свою очередь, на униатском Соборе все отвергнувшие соединение с Римом духовные лица были не только лишены сана, но и преданы проклятию вместе с теми, кто стал бы признавать их в прежнем сане. Оба собора для утверждения своих решений обратились к королю. Не сложно предугадать, чью сторону принял воспитанник иезуитов Сигизмунд. Экзарх Никифор по обвинению в шпионаже в пользу Турции был заточён в темницу, где вскоре умер.
С момента заключения унии в 1596 году начался поистине крестный путь Православной Церкви в Белой Руси. Духовное сопротивление белорусов унии в конце XVI – XVII веков имело несколько особенностей. Следует согласиться с современным исследователем М. В. Дмитриевым: «…уния оказалась явлением небеспочвенным… уния вызвала реальный раскол не только среди духовенства, но и среди шляхты». Среди тех, кто в итоге оказывался в лагере униатов, находились люди субъективно честные и просвещённые — например, выдающийся православный апологет, богослов и лингвист Мелетий Смотрицкий. Соединение с Римом представлялось им возвращением во вселенскую полноту христианства, прорывом из атмосферы провинциализма. Кроме того, уния выглядела как восстановление нормального канонического статуса Церкви, находившейся в полусиротском положении: Константинополь был слишком далеко, а Москва порой оказывалась цивилизационно ещё дальше. К тому же это было время активной проповеди протестантов в Восточноевропейском регионе. Некоторые протестантские направления — антитринитарии, социниане — вообще приближались к тому, чтобы оказаться за пределами христианства как такового. В этих условиях союз с Римом мыслился многими как обретение твёрдого догматического основания, на котором можно гарантированно удержаться от сползания в пучину ересей. Разумеется, отпадение в унию происходило и вследствие прямого насилия со стороны властей.
В Белоруссии противление унии, кроме того, осложнялось тем, что здесь, в отличие от Украины, не было «православного рыцарства — козацтва» и Церковь не имела вооружённых защитников. По крайней мере, на первом этапе борьба за православие не выходила за рамки лояльности Речи Посполитой — это была борьба за исконные права и вольности, подтверждённые великокняжеской и королевской властью, но ими же постоянно нарушаемые. В Польско-Литовском государстве православные «диссиденты» (так здесь стали позже называть всех некатоликов) действовали исходя из того же принципа, что и диссиденты 1960–1970‑х годов в Советском Союзе: они требовали от власти соблюдать ею же принятые и утверждённые законы. Православное движение в Литовской Руси отличали демократизм и гражданственность, высокое самосознание и социальная активность, общественная солидарность и стремление к просвещению. Последователи «старожитной веры» хорошо освоили юридическую сторону борьбы, на нанесённые им обиды они заносили протесты и жалобы в трибунальские, земские и городские книги. Ещё одна примечательная черта: православные, выступая в ряде случаев в союзе с протестантами, учились, таким образом, практической, позитивной веротерпимости.
Феодально-патронатная система, способствовавшая разрастанию кризиса Западнорусской Церкви до принятия унии, после 1596 года в ряде случаев парадоксальным образом стала способствовать ограждению интересов людей «русской веры»: литовские дворяне имели право на своих землях строить какие угодно церкви, и православная шляхта активно пользовалась этой привилегией. Так, в 1612 году православные дворяне и земские урядники воеводства Минского, собравшись в Минском замке, составили письменный акт, в котором свидетельствовали, что они, «приняв с древних времен в лице предков своих святую веру, крещение пастырей духовных и все церковные постановления от Цареградского патриарха, не могут ныне по совести принять унии с римским папою, но, желая оставаться навсегда и неизменно в своей старожитной вере, соорудили в Минске на своей шляхетской земле своим шляхетским правом Православную Церковь во имя святых апостолов Петра и Павла и при ней заложили монастырь вместе с школою и образовали церковное братство…». Петропавловское братство стало весьма многочисленным, оно располагало типографией и богадельней. Вообще в первые десятилетия XVII века православные монастыри в Минске пользовались большой поддержкой со стороны местных жителей, а униаты вызывали неприязнь. В нынешней столице Республики Беларусь люди «русской веры» прочно удерживали контроль за городской ратушей — потребовалось прямое распоряжение короля, чтобы переломить это доминирование православных.
Наиболее известным и могущественным борцом против унии был князь Константин (Василий) Константинович Острожский (1526–1608). Древние заслуги его рода, высокие государственные должности, которые он сам занимал (владимирский староста, воевода киевский, коронный сенатор), наконец, огромные богатства (Острожскому принадлежала треть Волыни и огромные имения в Галичине, на Подолье, Киевщине, Черкасщине и на Левобережье — 25 городов, 10 местечек и 670 сел) — всё это обеспечивало князю неприкосновенность, давало ему возможность свободно выступать в защиту православия. Острожский был инициатором православного Брестского собора 1596 года, а позднее — ряда совместных с протестантами инициатив по защите прав некатоликов Речи Посполитой. Хотя сам князь родился в Турове и немало послужил родной Белой Руси — он, в частности, основал школы в Турове и Слуцке, — всё же его просветительская деятельность в основном протекала на территории современной Украины.
Целиком посвящены родному краю были труды святой княгини Софии Слуцкой (1585–1612). Праведная София была последней из рода князей Олельковичей-Слуцких, в числе которых были и киевские владетели. В 1600 году юная княжна вышла замуж за католического магната Януша Радзивилла, которому пришлось даже обращаться к папе римскому с просьбой о допущении этого брака. София сумела настоять, чтобы обвенчали их в православном соборе Бреста, и взяла у мужа обязательство, что дети, родившиеся в их союзе, будут воспитаны в православной вере. В принадлежавшем ей городе Слуцке София стала защитницей православных святынь, охранительницей народа от униатского насилия, особое покровительство оказывала Слуцкому Преображенскому Братству, участницей которого она была. Кроме юридической защиты православия, княгиня София всегда заботилась о материальном обеспечении монастырей, церквей и причтов, щедро жертвовала на храмы Божии, собственноручно изготавливала дорогие, вышитые золотом и серебром священнические облачения, выделяла средства на строительство церквей. Как паломница высокоименитая братчица путешествовала в самые отдалённые храмы в дни храмовых праздников. Ныне праведная княгиня — одна из любимых святых белорусского народа; её нетленные мощи почивают в кафедральном соборе Минска.
Там же, где православные паны не могли защитить своих единоверцев, разворачивалась поистине горестная картина. В составленной анонимным православным клириком Острожской церкви «Отписи», обращённой к униату Ипатию Потею, говорится: «Посмотри оком и послушай слухом, что наделали вы своею униею. Нет города, нет селения, которые не наполнили бы вы плачем и рыданием людей, держащихся отеческого предания и веры… Какого не сделали вы гонения, какого поругания, оплевания, замешательства, какого не произвели кровопролития, убийства, тиранства, мучения, насилия в домах, училищах, церквах?.. Вы иссушили взаимную любовь в людях, произвели раздор между родителями и детьми, между братом и братом, поссорили господина с крестьянами… Вы потеряли совесть, преступили клятву, обманули папу, присягали за всех нас, отправляли посольство, о котором мы и не думали…».
Чиня всевозможные стеснения православным, королевская власть не решалась откровенно запретить исповедание «греческой веры». Каждый конкретный спор между православными и униатами решался судебными властями вроде бы в соответствии с законом, иногда даже решения выносились в пользу православных — только такие постановления почти никогда не исполнялись. Кроме того, власти не препятствовали деятельности латинских и униатских фанатиков, грубостью и насилием добивавшихся перехода православных в подчинение Риму. Печальную известность приобрела ревность не по разуму Иосафата Кунцевича (1580–1623), униатского епископа Полоцкого с 1617 года. В своей епархии Кунцевич жестоко преследовал не желавших переходить в унию: священников выгонял из приходов, заковывал в железо, а мирян предавал судебным властям. В Могилёве, Орше, Полоцке, Витебске стараниями Кунцевича все храмы были отняты у православных; люди не имели возможности ни окрестить детей, ни обвенчаться, ни спокойно умереть с христианским напутствием. Канцлер литовский Лев Сапега пытался образумить слишком рьяного «душехвата» (так его называли православные), но тщетно. Наконец, доведённые до отчаяния и пришедшие в крайнюю степень ожесточения после задержания униатами православного священника Ильи, который спешил в свою загородную церковь, жители Витебска ворвались в комнату униатского архиепископа и убили его. После этого на город обрушились жестокие репрессии.
Действенными формами отпора унии и одновременно преодоления внутреннего кризиса Церкви было оживление монастырской жизни и — особенно — усиление просветительской деятельности братств. За первые два десятилетия после введения унии православные основали до десяти новых обителей. Позднее число монастырей ещё более умножилось. В 1628 году был основан Купятицкий монастырь в Пинском повете, а в 1630‑м — Кутеинский в Оршанском повете. Оба монастыря стали центром сопротивления унии. Крупнейшим братством на белорусских землях было Виленское Троицкое (позже Свято-Духовское). На протяжении многих лет работа братства вдохновлялась проповедями замечательного мыслителя, выходца из пинской шляхты архимандрита Леонтия Карповича. В 1597 году в Могилёве было основано православное Спасское братство, которое обзавелось типографией. Когда, по жалобе Кунцевича на не принявших его жителей Могилёва, все православные храмы и обители города были королевским указом переданы униатам, братство немедленно начало на «шляхетском плаце» возведение нового храма и монастыря (Богоявленского), а пока продолжалось строительство, организовало богослужения в построенных за городом шалашах… В 1632 году возникло Пинское братство.
В 1620 году православным удалось восстановить каноническую Киевскую митрополию и полноту иерархии, а в 1632 году — добиться признания Западнорусской Православной Церкви новым королём Владиславом IV и правительством Речи Посполитой. Гонения на православие на время ослабли… После продолжавшегося много лет униатского погрома все православные приходы в Белой Руси были объединены в единственной Могилевской епархии, ставшей всебелорусской.
Новые тяжкие испытания принесли православным Белой Руси события казацкого восстания во главе с гетманом Б. Хмельницким 1648–1654 годов и последовавшей русско-польской войны 1654–1667 годов. Как известно, в результате этих катаклизмов значительно изменилась политическая карта Восточной Европы. Левобережная Украина и Киев воссоединились с Россией, но Белоруссия осталась за Польшей. В самом начале войны мученическую кончину принял — по ложному обвинению в пособничестве казакам — святой Афанасий Филиппович, игумен Брестский (1597–1648). Преподобномученик Афанасий — замечательный пример белорусской святости. Прекрасно образованный, проявивший себя как церковный поэт‑молитвописец и гимнотворец, как деятель общественно-политической мысли, памятником которой является его «Диариуш» («Дневник») и послания, он защищал православие не только как пастырь, но и как гражданин. Не убоялся он возвысить свой голос против унии перед королём и всем Варшавским сеймом 1643 года. Он был казнён гайдуками по приговору чрезвычайного суда, причём единственной доказанной его виной была анафема унии.
В соответствии со статьёй 9 «вечного мира» России с Польшей (1686 год) население православных епископий Речи Посполитой не могло быть принуждаемо к унии, а их высшее духовенство принимало посвящение от Киевского митрополита, тогда уже перешедшего в подчинение Московскому патриарху. Однако варшавское правительство продолжало покровительствовать унии и склонять православных архиереев к её принятию. Изоляция, в которой оказались православные, оторванные от основных центров своей веры и духовного просвещения; конечное оскудение православной шляхты на польской территории после казацких войн — всё это подрывало основы церковной жизни. После отпадения от православия в 1702 году последнего епископа (Луцкого) на Правобережной Украине и в Белоруссии осталась одна православная епархия — Могилёвская (Белорусская). Этой православной диаспоре, по числу верующих самой маленькой, было суждено сыграть значительную роль в будущей политике России, направленной на воссоединение исторических русских земель. Долгое время епархия считалась вакантной, только в 1720 году Петру Великому удалось добиться поставления на неё православного епископа.
В 1775 году на Могилёвскую кафедру был посвящён архимандрит Георгий Конисский (1717–1795), ректор Киево-Могилянской академии. Он первым делом открыл в Могилёве Духовную семинарию и устроил в архиерейском доме типографию. Святитель, которого его неприятели называли «могильщиком унии», собрал огромный архив по истории приходов, храмов и монастырей епархии, составил реестры всех случаев насилия над православными, отстаивал дела в судах и неустанно трудился над возвышением духовного уровня пастырей и паствы. Самоотверженный труд и подвиг этого богослова и дипломата, историка и юриста, архипастыря и учёного в защите и возрождении православия в Белой Руси побудили в 1992 году Синод Белорусского экзархата Московского патриархата причислить архиепископа Могилёвского и Белорусского Георгия к лику местночтимых святых.
В результате первого раздела Польши (1772) территория Могилёвской епархии отошла к России. Для духовного окормления остававшихся под властью Варшавы православных в 1787 году была учреждена новая епархия — Слуцкая (Минская). Её епископом был рукоположен Виктор Садковский, принесший при хиротонии двойную присягу — русской императрице и польскому королю. В 1789 году новопоставленный владыка был по решению сейма арестован и пробыл в заключении до конца 1792 года, когда был освобождён «из страха перед Россией». После второго и третьего разделов Речи Посполитой (1793, 1795) все древние православные западнорусские земли оказались в пределах Российского государства.
Так были созданы политические предпосылки для возвращения униатов в лоно православия. Процесс этот был инициирован просвещённым духовенством, православным и собственно униатским. Дело в том, что униатское духовенство не было однородным: в его среде было немало выходцев из консервативных крестьянских кругов, недовольных нарастающей латинизацией и полонизацией Униатской Церкви, отказом от византийско-славянской культуры (апогеем латинизации стал Собор в Замостье 1720 года). Петербургское правительство, стремившееся в конце XVIII — начале XIX веков заручиться поддержкой польского дворянства, не было склонно поддерживать массовое обращение униатов к древней вере. Так, не получил благословения на развитие своих инициатив по воссоединению униатов Георгий Конисский. Однако к 1784 году в Белоруссии насчитывалось уже 117 000 человек, вернувшихся в православие. А в 1794–1795 годах в Православную Церковь вернулись 107 685 бывших униатов. Люди старшего поколения ещё помнили восточный обряд, который в их представлении ассоциировался с древней верой; их влияние было решающим в крестьянских приходах.
В Униатской Церкви, среди духовенства и епископата, зрело подспудное недовольство отношением польских ксёндзов, видевших в униатах как бы «католиков второго сорта», «хлопов». В царствование императора Николая I дело воссоединения униатов обретает поддержку на высочайшем уровне. Подготовкой правительственных мер в этом направлении ведал помощник министра народного просвещения Д. Н. Блудов. Однако подлинным инициатором великого дела воссоединения стал Иосиф Семашко (1798–1868). В 1827 году молодой униатский священник Семашко, член Греко-униатского департамента Главного управления иностранных исповеданий, составил записку о положении униатов. Высказанные в ней предложения были приняты правительством. Они касались, в частности, отделения управления Униатской Церковью от Католической. Новая Греко-униатская коллегия должна была, в частности, следить, чтобы богослужение в униатских церквях совершалось по греческому, а не латинизированному обряду (как это и было обещано папой при введении унии). В униатских храмах вновь появились иконостасы, начали служить по древним славянским служебникам. После польского восстания 1831 года дело получило новый импульс: белорусы-униаты окончательно осознали полное несовпадение своих национальных интересов с планами римско-католической польской шляхты. В 1829 году Семашко был хиротонисан во епископа, а в 1838 году возглавил Униатскую коллегию. К тому времени к выработке плана воссоединения активно подключился выдающийся церковный ум той эпохи — митрополит Московский Филарет.
12 февраля 1839 года в древнем Полоцке униатские епископы Иосиф Семашко, Антоний Зубко и Василий Лужицкий подписали соборный акт о возвращении униатов в Православную Русскую Церковь. После состоялась Божественная литургия, во время которой в знак воссоединения вместо папы поминались патриархи православного Востока и Святейший синод. Под прошением о принятии бывших униатов в лоно Русской Церкви было собрано 1305 подписей (в том числе старейших, заслуженных священников). Акт о воссоединении был утверждён Синодом и 25 марта подписан государем. На торжественном заседании Синода после братского целования епископов Западнорусская Церковь была принята под омофор Матери-Церкви. Иосифа Семашко возвели в сан православного архиепископа Литовского и Виленского, а впоследствии он обрёл и сан митрополита. В память радостного события была вычеканена медаль. На одной её стороне изображён нерукотворный образ Спасителя с надписью вверху «Такова имамы Первосвященника» и внизу «Отторгнутые насилием (1596) возсоединены любовью (1839)». На другой стороне медали изображен Крест Господень с надписью по сторонам «Торжество Православия 25 марта 1839 г.». Так закончила своё существование на белорусских землях злосчастная уния 1596 года.
Уроки более чем четырёхсот­летней борьбы народа Белой Руси за своё духовное и национальное самостояние более чем очевидны. Для верующего человека при оценке любого исторического явления действует универсальный принцип, сформулированный некогда мудрым раввином Гамалиилом: «Если это предприятие и это дело — от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его». С этой точки зрения уния на белорусских землях показала свою «человеческую, слишком человеческую» природу. Уния насаждалась обманом и силой, сколько-нибудь серьёзную демографическую основу Униатской Церкви обеспечил страх крестьян и мещан остаться вовсе без христианских таинств в условиях, когда православные храмы закрывались, а священники изгонялись. И как только политические условия позволили, началось массовое возвращение прежних униатов в православие. Проект воссоединения 1839 года вызревал, с формальной точки зрения, в схожих с унией 1596 года обстоятельствах — здесь тоже было активное содействие государственной власти, были тайные консультации высшего духовенства… Но существенное, кардинальное отличие состоит в том, что если в первом случае сопротивление унии шло снизу и церковный народ фактически сорвал планы епископов-отступников, то во втором случае редкие протесты раздавались лишь со стороны униатского духовенства и монахов-базилиан (орден, специально созданный для продвижения унии), массы же верующих восприняли переход под окормление Русской Церкви или с духовной радостью, или с мудрым житейским спокойствием.
На протяжении всей эпохи стояния в истине посреди латинско-униатских гонений белорусы «старожитной веры» выполняли великую миссию форпоста Вселенского Православия. В лице своей западнорусской части Православная Церковь обрела опыт гражданской борьбы за свои права — крайне важный в сегодняшнем глобальном контексте.

Сергей АНТОНЕНКО,
историк религии