ГОСТИНАЯ «СГ»
Георгий Марчук
Сладкие слёзы
Дневник
Выдержки из второй книги
Предлагаем вниманию читателей дневниковые записи известного белорусского писателя Георгия Марчука, которые он ведёт уже много лет. Недавно автор собрал их в новую книгу — вторую по счёту. Первая уже вышла. Надеемся, этот своего рода документ эпохи будет небезынтересен читателю. Дневники — дело глубоко личное, даже интимное. Но в том, что предложил Георгий Марчук нашему журналу, больше писательского, художественно-эссеистского, нежели просто обыденных дневниковых замет. Ряд записей, без сомнения, можно отнести к жанру коротких исповедальных рассказов. В этом и кроется особая тональность и особое обаяние предлагаемой подборки.
2000 год. Новое тысячелетие.
Космос апеллирует миллионами и миллиардами. Но и человек, его организм, как и космос, тоже владеет этими цифрами. Он носит в себе 5 миллиардов капилляров. Сердце человека бьётся 32 миллиона раз в год! За пятьдесят, восемьдесят лет — какова будет цифра? На одном дне рождения придумал тост: «Хочу подарить тебе 640 миллионов». Все за столом: «У-у-у, разошёлся, фантазёр». Продолжаю: «640 миллионов ударов сердца. Это значит 20 лет жизни». Все аплодируют. Побеждает жизнь, а не деньги.
2007 год. День победы.
Чествуем писателей-фронтовиков. Подключилось к нашей союзной акции и посольство России, выделив каждому ветерану небольшие суммы денег. Разговорился с одним восьмидесятипятилетним писателем, рядовым: «Возвращаюсь я с войны, — говорит. — Как раз полуторка от райцентра идёт к моей деревне. Очень добродушный шофёр приглашает сесть в кабину. — Нет, браток, поеду в кузове. Дай мне налюбоваться родиной». Остался в родной деревне учительствовать.
1963 год. Осень.
Малая родина — Давид-Городок.
Старая хата на Оселице (один из кварталов городка). Я наконец-то вернулся из больницы домой. Через неделю уезжать надо в санаторий. Все ещё живы, слава богу: бабушка, дедушка, тётя Олена, дядя Гриша, дядя Иван, руководитель духового оркестра Дома культуры (племянник моей бабушки), баба Лисавета, жена брата бабушки, соседка, художник Борис Иванович, его жена, его сестра Клубущиха, крёстный дядя Коля, который почему-то, встретив меня на улице, обратился учтиво — «Георгий Васильевич». Он обрадовался моему возвращению, поговорили, что не выбраться мне из туберкулёзной больницы. По дороге в школу на Ольшанском шляху замечаю вязанку льна, которая слетела из перегруженной колхозной машины. Беру лён и возвращаюсь домой, боясь опоздать в школу. Бабушка из него на прялке сотворит метры льняных ниток. Она довольна. Дед похвалил за хозяйскую хватку. Денег в хате нет. Разве что копейка на хлеб. Дядя Гриша обещает принести вечером долг — три рубля. Бабушка достаёт прасло. Как ловко её руки крутят на колене веретено. Рождается пряжа, как чудо. Опаздываю в школу, но не могу оторвать глаз. «Дай попробовать». Бабушка улыбается. Как же редко она в последние годы улыбается. У меня не получается. Или нить толстая, или рвётся. Пора в школу. Иду в приподнятом настроении. Слава богу, ещё все живы, радуются моему возвращению, ещё крутится в руках у бабушки веретено.
2005 год. У телевизора.
Перескакиваю с одного канала на другой. Всё ищу интересное для меня. Берегу свободное время, которое привык тратить с пользой для дела. Почти случайно попадаю на передачу о садоводах. «Цветы — это остатки рая на земле!» Как хорошо сказала женщина-садовод из Тверской области.
2008 год. Июль. Новости ТВ.
Умерла Людмила Зыкина, гениальная русская певица. Это во многом благодаря её таланту во мне укрепилось понимание своей принадлежности к славянской цивилизации, я всей душой полюбил Россию, и за её песни тоже. Скорбим от утраты и благодарим за духовность её песен, в которых гордость, любовь, патриотизм, открытость, жизнеутверждение. Неделей раньше при таинственных обстоятельствах умер и кумир американцев М. Джексон. Бессмысленно сравнение — это разные культуры, разный менталитет, разные традиции. За присутствие и участие в похоронах продают билеты. Не стесняйтесь. Такова их жизнь. За всё надо платить. Неужели, со страхом думаю, кто-то нашёлся бы и из наших, да стал продавать билеты на похороны Людмилы Зыкиной? Аж перевернуло от этих жутких фантазий.
2000 год. Май.
Красота этого месяца и мёртвого, кажется, развеселит. Любовь — это когда не говорят, а молчат, а всем всё понятно.
2009 год.
Мощный взрыв русофобии на Украине. Странно. Никакой украинофобии в России. В моей крови украинская кровинка деда Ильи Марчука крепко питает любовь ко всему украинскому: песням, кино, театру, рекам, подсолнухам, макам, ансамблю Вирского.
Так случилось, что пропустил в юности фильм с выдающимся Иваном Миколайчуком в главной роли — «Пропавшая грамота». Напрочь забыл, что верные Гоголю украинцы экранизировали его рассказы. И вот в преддверии 200-летия основоположника славянского фэнтези телеканал «Мир» показал «Грамоту». Даже представить жутко. Думаю, вот скоро состарился бы до равнодушия ко всему и не получил бы заряд оптимизма от просмотра фильма.
Как говорят, не всё простое гениально, но всё гениальное просто.
Сеют, сеют междоусобицы, а Гоголь, наоборот, сеял любовь и восхищение украинцами и русскими.
1986 год. Крым. Алушта.
Любопытный факт. Ещё римляне осуждали принцип «Где хорошо, там и родина». Не знаю, как кто, я без Беларуси нигде не могу дольше трёх недель жить.
2006 год. Зима.
Отключили неожиданно свет, и на душе вмиг стало тревожно. Керосиновую лампу, надёжную подружку моего детства, изобрели-то, оказывается, во Львове!! Почему мы в школе, изучая историю, не знали об этом? Не могли гордиться украинским изобретением. Об азбуке Морзе прожужжали все уши, а о лампе нигде ни слова. Своё мы охочие забывать, затоптать, тем более что и помощников в этом деле хватает. Жаль, нет до сих пор книги «Великие изобретения славян». Может, опомнимся.
2009 год. Дома.
Маруся подрастает. Уже разгадывает кроссворд: «Банкир, вылетающий в трубу? Кто это?» Отвечаю: «Банкрот». Она, замявшись на миг, задаёт встречный вопрос: «А банкир, влетающий в трубу?» Её мама отвечает за меня: «Олигарх».
2004 год. Минск.
Голова уже трещит от протестов и претензий. Гражданские права, право личности, право свободы прессы, права человека, права сексменьшинств, право митингов и забастовок, право водителей и пешеходов. И что интересно, каждый, исходя из собственных интересов, трактует эти права по-своему. Был когда-то такой английский учёный-философ Локк. Так он выдал афоризм на века: «Где нет закона, там нет и свободы». А мир всё права качает и замалчивает обязанности.
1964 год. Зима.
В хате сидеть надоедает и, не глядя на мороз, тянет на улицу. Встретил дочь двоюродной сестры моей матери, она, счастливая, возвращалась от почты домой, несла очень осторожно, как посуду, большую посылку из Канады, куда бежал её отец, бывший во время войны полицаем, и который зарабатывал себе на хлеб сапожником при гостинице. Родственники и соседи первыми собрались на смотрины посылки из-за океана. Разноцветные, пёстрые натуральные свитера, белоснежные кофточки, колготки, цветные покрывала (у нас их называют капы). Родственница гордилась, потому как одна из первых в местечке получила посылку — многие ей втайне завидовали. Кто-то иронизировал над соседом Таси, Шепелевским, бывшим смелым партизаном… у него и уличная кличка была «партизан»: «Надо было и тебе в полицию идти, крепко там на ногах стоят». На что «партизан» резко и зло отвечал: «Шоб я задницы капиталистам лизал, да задушацца няхай. У меня тут и сад, и хата новая, и корова, и дети бесплатно в школу ходят».
Подобного рода иронию долго не прощал. Его «обидчик» мог ждать лампочки на столбе у своего дома месяц, два, полгода. «Партизан» нёс службу в электросетях и только от него зависело — освещать дополнительно улицу или повременить. У нас же во дворе и около дома было светло, ведь «партизан» наш сосед. Его уважают и побаиваются… Вроде и нам с бабушкой защита. Его ещё я уважал и за то, что он прекрасно играл на кларнете в духовом оркестре Дома культуры, который стал мне вторым родным домом.
2009 год. 16 августа.
Благодарю тебя, Боже. Совсем недавно я перечитывал «Дон Кихота» — мой любимый роман. И вот через месяц БТ показывало старую экранизацию пятидесятых годов с гениальной игрой Черкасова и Толубеева. Не могу оторваться. Все домашние дела по боку. Я во власти мудрых идей, иронии, осмеяния человеческой жадности, чванства, унижения друг друга. Есть у нас названия улиц людоедов — революционеров, мошенников и лжепророков, но нет улицы имени Сервантеса.
Когда наш брат, славянин, обретёт независимость мышления и избавится от навязанных ему идей? Когда?
Говорят — «мир устроен несправедливо». Мир устроен справедливо, это люди поступают несправедливо.
2009 год. 20 июля.
Звонок земляка из Ровно. Сообщает о странном происшествии 4 июля. От удара молнии погиб Василий Червоний, бывший глава Ровенской области, член т. н. «Высшего церковного совета». Именно этот человек был главным организатором и непосредственным участником насильственных захватов десятков храмов Украинской Православной Церкви в Ровенской области (это в 80 километрах от моего Давид-Городка) и в Волынской, причём захваты сопровождались зверскими избиениями священнослужителей и верующих. За день до смерти он собрал в Ровно своих сторонников и инструктировал, как провести серию провокаций против визита Патриарха Московского и всея Руси Кирилла.
Вот теперь пора и задуматься: есть ли она, божья кара и божий глаз?
1963 год.
Тёплый летний день в одном из самых солнечных городов Беларуси — Давид-Городке. Итак, возвращаемся в юность. Давид-Городок, моё провинциальное местечко, 1962 год. Ах ты, опьяняющая, очаровывающая свободой, удовлетворением простых житейских желаний — рыбалка, кино, танцы, игра в карты, футбол, теннис, снова рыбалка — летняя пора. Ах ты, ожидание сладкого предчувствия первых поцелуев, радость от аплодисментов на концерте в клубе, ах ты, счастье молодости — пора каникул! Кажется, это насыщение души радостями жизни и самой жизнью как таковой будет безоблачно всегда и неизменно длиться долго-долго. Никто ещё из нас, подростков, не понимает и не пытается осмыслить слова «тяжёлая болезнь», «старость», «одиночество». Но они идут рядом, просто мы их не замечаем до поры.
У моего деда была такая же, небольшого росточка, подвижная, с каким-то треугольным носом на широком скуластом лице, сестра Марта. Из-за этого малого роста её иначе как Марточка в городке и не звали. Мне было пятнадцать лет, ей семьдесят. Жила она с сыном, золотых дел мастером, который выучился самостоятельно прекрасно играть на мандолине. Он с двоюродным братом моего деда, местным художником Борисом, который тоже самостоятельно освоил гитару, часто удивляли по праздникам всю нашу улицу и примыкающие к ней переулки исполнением русских, итальянских и польских мелодий. Имея дело с золотом, сын Марточки подвергался искушению… то ли вёл незаконную торговлю, то ли проворачивал иные махинации с золотишком да серебром. При социализме со спекулянтами обходились круто. Побыл он в тюрьме недолго. Вернулся совсем больным, сильно запил и с трудом возвращался к своей редкой профессии. Пенсию по старости Марточка не получала, не было тогда ещё такого закона. Нищенствовали, годами Марточка не покупала обновки. Занималась мелкой торговлей, как, впрочем, и все люди её века, — продавала семена цветов да лук с чесноком. Часто брала небольшие суммы на хлеб, сахар, соль, макароны в долг, затем снова одалживала у родни и возвращала долги соседям. От голодной смерти её с сыном спасали козы, которые были почему-то очень назойливы, до агрессивности… и, случалось, преследовали меня по переулку метров тридцать-пятьдесят. Они паслись на лужайке перед хатой Марточки и были привязаны к кольям на длинных-предлинных верёвках. В отличие от своей хозяйки козы были злые. Марточка имела общительный характер, останавливалась с каждым и могла подолгу судачить обо всех. Не предмет разговора был для неё важен, а субъект, человек, с которым она с видимым удовольствием беседовала. На своё несчастье, Марточка как-то внезапно ослепла. Вернее будет сказать — почти ослепла. С постоянной палкой в руке, в замусоленной, возможно, довоенной ещё, серой юбке, в зелёном жакете не по росту, с заплатками на локтях, она по привычке продолжала выходить в город — на базар, к церкви. Наша центральная улица, одна из немногих, была несколько опасна для пешеходов. Марточке, чтобы попасть в церковь, необходимо было перейти центральную улицу в районе кинотеатра «Заря» и Доски почёта — это центр города, любимое место тусовки нас, подростков. За Доской почёта — парк с вековыми тополями, за кинотеатром — базар, чайная, рядом пожарная вышка с пятиэтажный дом.
Завидев приближающуюся Марточку, мы отходили в сторону от перехода, потому как никому не хотелось, под руку тем более, переводить бабушку на противоположную сторону улицы. Стеснялись. Марточка, случалось, пускалась на хитрость. «Хлопчык, хлопчык, ходзі сюды! Нещо скажу тобе». Как только кто-то из нас подходил к ней близко, она тотчас хватала его за локоть и уже не отпускала. Руки у нее были сильные. «Перевядзі мяне, хлопец, на той бок, до царквы», — просила она. И «жертве» ничего не оставалось делать, как исполнить её просьбу. Один раз на её уловку попался и я. Она ухватила меня за руку. Я почему-то очень покраснел. Хлопцы подтрунивали.
— Чый ты? — спросила она неожиданно.
— Осколка Змитра унук.
— Жорык! — обрадовалась она. — Які ты ужэ вялікі вырос. Слава богу. Мамочку успомінаеш? Молодой пошла. Я плачу, плачу по ёй. У царкве памалюся. Золотэ сэрцэ було. Скажы деду, що я тры рублі у суботу прынясу.
— Добрэ, скажу. — Мне не терпелось поскорее вырвать свой локоть из её руки.
До церкви её не стал провожать, решил не возвращаться и к своей компании. Поднимут на смех.
«Ну, як твоя дзеўка Марточка? Добрэ погуляў?». Такой издёвкой мы всегда встречали провожатых. Через несколько дней опять возле чайной появилась Марточка и, постукивая перед собой палочкой, направилась в нашу сторону. Все мы, и я в том числе, быстро ретировались и перешли к Доске почёта. Минут десять она стояла одна у кинотеатра, не решаясь самостоятельно перейти улицу, пока её одна сердобольная женщина не перевела на другую сторону. Я даже не задумывался над вопросом: почему я, кровный родственник, не помог почти слепой тёте Марточке? Почему? Через год я заболел туберкулёзом, и началось моё почти двухлетнее скитание по диспансерам и санаториям. Может, меня за мою черствость господь наказал. Ведь к туберкулёзникам с опаской надо подходить, их обычно обходят стороной, подальше от палочки Коха. Я избегал старой Марточки, брезговал… так вот, получи сам, и тебя будут обходить стороной.
Ещё через год я навсегда покинул Давид-Городок. Умер сын Марточки. Тюрьма, болезнь, алкоголь до времени свели в могилу талантливого самоучку. Марточка совсем ослепла. Вскоре из Польши воротилась в родную старенькую, с одной большой комнатой, с дырявой крышей, хатку родная дочь Марточки Софья, такая же худенькая и подвижная, улыбчивая и открытая, как и мать. «У Польшчы лепш як у нас. Чого ты ехала?» — недоумевали соседи.
— Маму шкода… Сляпы ж чоловек. Доглядаці трэба, — спокойно отвечала Соня. И как они выдержали зиму в холодной хате, одному Богу ведомо.
Я хоть и очень редко, но по случаю наведывался в родной городок, но не было у кого просить прощения. Марточка умерла. И вот я подхожу к её годам. Медленно и у меня, но неотвратимо, слепнут глаза, по капельке… Нет-нет, да горьким комом сдавит горло, укрупняя морщины, воспоминание — стыд. Укоряю сам себя. До слёз бередит душу этот стыд…
2005 год.
Начинаю готовить к изданию первую книгу своего дневника.
Часто спрашивают: почему я в разговорах, выступлениях, книгах не упоминаю и почти не вспоминаю своего отца? Если проследить историю отношений отцов и детей, то вырисовывается общая тенденция: чаще и охотнее мы вспоминаем мать и несём её светлый образ до конца своих дней. Этому есть множество причин. Отец находится как будто в стороне. Мать уделяет больше времени воспитанию, балует, не стесняется показать свою любовь на людях, охотнее прощает и малые и большие грехи, защищает от отцовского гнева. Отец сдерживает эмоции, уделяя больше внимания не семье, а службе, работе. Мать чаще принимает покаяние. Отец же более дерзко отдаётся — а это требует времени — своим очевидным увлечениям и тайным страстям, будто выполняя план семьи по усвоению семи смертных грехов, иногда сознавая пагубность такого пути, но не имея сил что-либо изменить.
Говорят, что они, мужчины, более эгоистичные, равнодушные, чаще попадают под власть необузданных желаний. Их слово редко, но метко. Ещё по одной давней привычке на отца возложена миссия физического воспитания ремнём. Более искушённые психоаналитики взаимоотношений в семье ссылаются на эдипов комплекс: мол, девочка подсознательно больше любит отца, а мальчик — мать. Отец к тому же не привык, чтобы из него делали жертву, если, конечно, он не смертельно болен. Холодное отношение к детям даже возвышает его персону, уравновешивает чрезмерную нежность, доброту, мягкость и кротость матери. В конце концов, чтобы найти оправдание, можно, опираясь на теорию и практику, отыскать множество самых разных и неожиданных причин. Здесь найдётся место и бытовым трагедиям, и любовным драмам.
Кто его знает, где предел всепрощения. И как бы я ни вертелся вокруг вопроса, который мне часто задают, а всё же должен ответить — может, и самому себе…
Не стану лукавить: он приходит на память, правда, всегда в связи с кем-то или с чем-то, но и тогда, когда бываю на родине, в семьях знакомых, во время интервью для радио или телевидения, нет обычного желания поделиться этими воспоминаниями.
А я мог бы им гордиться. Был он ростом выше среднего — сильный телом и духом. Правда, со временем, когда начал изрядно пить, мышцы превратились в своё подобие. Благодаря уверенной, солидной походке складывалось впечатление, что человек крепко сшит… а вблизи видны были отёки рук и ног. В детстве я его не знал, начали изредка встречаться, словно присматриваясь друг к другу, когда ему было полсотни лет. Он женился на моей матери против воли её родных. Очень уж почему-то мои дедушка и бабушка противились. Поскольку я не мог быть свидетелем в сорок шестом году, а мать не успела рассказать мне всей правды — рано умерла,— не берусь выносить приговор деду и бабке. Как говорят старые монахи, за всё надо благодарить Бога: за то, что нашёл, и за то, что потерял. Потому что не ты один куёшь свою судьбу.
Такое чувство, что он доказал моим дедушке и бабушке, что нет для него ничего невозможного. Наперекор всем взял и женился. Принимайте его, кормите, ублажайте. Честь, достоинство… Я мог бы гордиться и такой чертой его характера. Однако — снова догадки — после женитьбы он, как после победы, в каком-то смысле потерял интерес к молодой жене. Ему и позже, когда мать трагически погибла, надо было всё время кому-то доказывать своё превосходство, силу, ловкость, хитрость. Если уж пить, то так, как он. Ему в местечке и кличку дали меткую — Бутылка. Всех мог перепить. Тащится домой, еле на ногах держится, а всё-таки не свалится под забор, не будет мочиться в людном месте. И такой его спесью можно было бы гордиться.
А уж в торговле мастер был — как еврей какой или араб. Вот будут стоять на московском рынке приятели его, сосед и тоже торговать семенами цветов — основной заработок для безземельных давидгородчуков — так нет же… всё равно выручит за день вдвое больше, чем напарники. Везло, холера, как чёрту.
Я мог бы им хвалиться. А как же! В День Победы надевал синий френч с медалями и орденами. Бил врага, за то и наградили. А когда временно пристроился в инспекцию рыбнадзора, поблажек никому не было: ни соседу, ни родичу. Освободили от работы — не знаю, по какой причине, может, за пьянку, а может, деньги от штрафов себе присвоил — не пал духом, не прятался в хате, не стеснялся выходить на прогулку в центр местечка. Подбивал кто-нибудь из дружков, опрокидывали в тенёчке одну поллитровку, вторую, третью. Здоровье понемногу крал алкоголь, но у него по-прежнему были самые сильные руки. Не было охотников мериться с ним силою рук. Всё равно прижмёт к столу, хоть трезвый, хоть пьяный. Проиграв, кроме того, что должен был угощать, ставить бутылку водки, но вынужден был ещё терпеть и насмешки, и явную иронию. Ох, эта ирония частенько перерастала в издевательство.
Она же, ирония, и самого его выручала. Паводок снёс не старую ещё хату. Через три дня по желанию второй супруги, от которой имел троих детей, оставил родной Давид-Городок, поехал к дочери в Полоцк и там купил на последние деньги, отложенные на чёрный день, половину каменного дома. Когда мы с ним наконец-то начали изредка за рюмкой водки налаживать кое-какие, скорее приятельские, чем родственные, отношения, он меня не поучал, не воспитывал, не командовал. Помню только слова, которые всё повторял: «Какие имеешь гроши — такая и жизнь, а если у тебя нет грошей, так какая же тогда жизнь». Предусмотрительным был, умел заглянуть в день завтрашний.
А как же не гордиться им, скажет кто-то, почему бы и нет. Несмотря на больные ноги, снова в который уже раз повёз цветочные семена на московский базар. Такая вот настырность, вера в собственные силы. Почему бы не гордиться. Я мог бы гордиться, потому что и в Первопрестольной бездомные и бомжи шли к Василию Ильичу просить денег на харчи и пиво. Когда в местечке нашем на базаре выбирал мясо или рыбу, всегда брал всё самое лучшее. Имел форс. Купец по натуре, он, однако, никогда на своём давидгородоцком базарчике не продавал картошку, овощи, ягоды. Было бы это для него, столичного купца, бесчестьем. Прогуливался до стадиона, к чайной, на рыбалку, в праздники к церкви.
В храм не ходил. Стоял с ровесниками у ворот, шёл по городку уверенным шагом, размашисто, часто посередине улицы, и каждый, кто ехал на велосипеде или на телеге, должен был его объезжать.
Я мог бы им гордиться. Было бы приятно услышать вслед… вон пошёл сын Бутылки. Но нет… нет… никогда в жизни не было ни малейшего желания похвалиться им перед одноклассниками, потом в институте. Мог бы гордиться, но… один, всего один только факт мёртвой рукой сковывал мои слабые намерения. Он, мой отец, не дождался моего прихода на свет, бросив мою мать ради другой женщины. Два месяца оставалось до родов. Ох, как моя слабенькая, небольшого росточка, худенькая мать боялась рожать! Рядом не было любимого человека. Не хочется им гордиться… вроде бы нечем… стыдно гордиться… и не буду.
Пусть Бог простит мне то, чего я не в силах простить. Лежит в родном местечке в земле мать, лежит далеко на севере в земле мой отец Василий Ильич… Давно это было. А рана всё саднит и саднит. О других судить, наверно, не имею права, а о своём сказал, что хотел.
1991 год.
Выступаем с группой писателей в небольшой аудитории районного центра. Один из нас, выйдя на авансцену, глубокомысленно начал: «Как человек, я плохой». Ему, очевидно, хотелось экстравагантно начать. И вдруг одна женщина из зала поднялась во весь рост и громко сказала:
— Если вы плохой, то мне не интересны и ваши произведения. — И ушла.
С очень большим трудом мы потом установили необходимую доверительную атмосферу с залом.
1989 год.
Меня долго мучил вопрос: почему на гроб в могилу бросают три пригоршни песка? Оказывается, это символ: столько должно быть добрых слов, как песчинок, которых не успел сказать умершему. Кто-то мудрый мудро придумал.
2009 год. Лето.
Понимаю, многие не поверят в случившееся, в то, что у меня была встреча с Богом. Во сне ли она произошла, нашептал ли он мне вопросы по дороге на родину в автобусе, когда я сладко дремал. Одним словом, как говорят, хотите — верьте, хотите — нет. Я по характеру сомневающийся христианин. Поражает удивительное разнообразие жизни, которая кипит вокруг. Не могу логически осмыслить, как и кем созданы планеты и светила, звёзды и чёрные дыры, гравитация и радиация. Почему именно на исходе декабря солнце поворачивает на лето, кто солнце создал, кто зажёг и что оно делает, когда у нас на земле царит ночь? Умник-физик примется укорять: одаривает светом другую сторону земли, произошло в результате взрыва газа, земля возникла из пыли… Я буду равнодушно его слушать, но думать о своём. Откуда птицы, животные, человек?.. Из пыли и газа? Мне надо понять существо существа, начало всех начал, а пока вернёмся к вопросам Бога.
— Тебе за шестьдесят. Давай, друг мой, определись, чего тебе не хватает на земле, всё ли испробовал, прочувствовал, узнал? От этого будет зависеть, как мне обходиться с твоей душой.
— В смысле? — робко спросил я, думая, что меня намерены переселить на другую, более цивилизованную и, как говорят, «продвинутую» планету.
— В самом обычном смысле, — ответил Бог. — Отвечай только «да» или «нет». Если «нет» будет превышать «да» — продлим тебе срок пребывания на голубой планете ещё на некоторое время, пока «да» не превысит «нет».
— Не совсем понял, — отважился возразить я.
— Вы там все такими хитрецами сделались за эти миллиарды лет, что я просто диву даюсь, — усмехнулся Бог. — Например, я спрашиваю: «Ты, белорус дорогой, наелся драников из бульбы?» Ты отвечаешь или «да», или «нет». Я подвожу итог.
— Понятно. Драников наелся, — поспешил я с ответом.
— Тогда продолжим.
Насторожившись, я слушал вопросы, чтобы чего не пропустить и не проговориться. В принципе, мне всё это даже понравилось. Не буду лукавить: как можно обманывать самого Бога? Буду искренним… Такому настроению способствовал и серый безрадостный день. Все пассажиры, будто по чьей-то команде, вышли в огуречной деревне и я остался в автобусе один, что тоже было странно. Я ожидал вопросов.
— Налетался ли ты на самолётах?
— Да.
— Наездился ли на поездах, на автобусах?
— Нет.
— Наловился ли рыбы?
— Да.
— Нацеловался ли с любимой?
— Нет.
— Довольно ли тебе школьного обучения? Довольно ли института?
— Да.
— Наслушался ли ты радио?
— Да.
— Насмотрелся ли телевизора?
— Да.
— Наелся ли лакомств?
— Да.
— Напился ли шампанского, вина, пива?
— Да.
— Наигрался ли в шахматы, шашки, домино, футбол, теннис?
— Да.
— Налюбовался ли цветами?
— Нет.
— Устал ли от повседневных забот?
— Да.
Голос Бога был тихим, плавным, рассудительным. Я бы даже сказал, что задавал он вопросы сочувственно, с уважением.
— Разочаровался ли ты в людях?
— Да.
— Разочаровался ли ты в детях?
— Нет.
— Пресытился ли ты морем?
— Да.
— Наездился ли на машине?
— Да.
— Насмотрелся ли на зверей?
— Да.
— На птиц?
— Да.
— На рыб?
— Да.
— Доволен ли одноклассниками?
— Да.
— Нагулялся ли в сосновом бору?
— Нет.
— Насмотрелся ли ты фильмов?
— Да.
— Пресытился ли ты отношениями с друзьями?
— Нет.
— Накатался ли ты в метро?
Кажется, я начал излишне волноваться. А что, если немного схитрить? Однако мгновенно спохватился. Как перед Богом хитрить?
— Нет.
— Исправно ли посещал службу в церкви? — донёсся до меня следующий вопрос.
— Нет.
— В достаточной ли степени помогал убогим и нищим?
— Нет.
Задумчиво, не торопясь, отвечал я на его вопросы и не заметил, как автобус подрулил к автостанции моего родного местечка. Шёл я по знакомой центральной улице медленно, держась в стороне, не останавливаясь и не заводя разговоров с земляками, которые хоть и с трудом (всё-таки я возмужал), однако же узнавали меня.
— Достаточно ли ты получил писем, открыток, телеграмм? — гудело в висках.
— Да.
— Хватило ли тебе мёда, яблок, груш, слив, вишен, персиков, абрикосов, помидоров,
огурцов?
— Да.
— Накатался ли ты на велосипеде?
— Нет.
— На лыжах, на коньках?
— Да.
— Наездился ли ты на премьеры пьес?
— Нет.
— Наговорился ли по телефону?
— Да.
Незаметно для себя я открыл калитку во двор своей двоюродной сестры, у которой всегда останавливаюсь, когда приезжаю на родину.
Зная о моём приезде, её восьмидесятилетняя мать, которая помнит меня ребёнком и подростком, знает мои склонности, вытащила из печи пшённую кашу, налила вишнёвый компот в кружку и поставила на стол большую сковороду с жареной картошкой. Голоса Бога от самой калитки не было слышно.
Я умылся, перекрестился на родовые иконы и мы сели к столу, чтобы отметить мой приезд в родные места, которого давно ждали.
— Налюбовался ли ты родиной? — вновь услышал я.
— Нет.
— Налюбовался ли рекою своей?
— Нет.
— Наслушался ли музыки всемирно известных композиторов?
— Нет, — уверенно ответил я.
— Хватило ли тебе впечатлений от посещения Киева, Москвы, Кракова, Варшавы, Парижа?
— Нет, — отчеканил я.
— Утолён ли интерес к Волге, Дону, Днепру?
— Нет, — твёрдо отвечал я.
— Достаточно ли ты встретил любимых, достойных людей?
— Нет! — не сомневаясь, крикнул я.
— Все ли осуществил, что задумал?
— Нет.
— Покарал ли своих обидчиков?
— Нет.
— Наговорился ли с родными?
— Нет.
— Находился ли босыми ногами по берегу реки?
— Нет.
Мой голос звучал убедительно, будто колокол церковный, который сзывает прихожан на службу.
— Может, тебе что-то не нравится? — насторожилась сестра моя, что ты только «нет» да «нет».
— Всё хорошо. Это я так, самому себе.
Больше вопросов не было. Видно, Бог занялся подсчётом «да» и «нет», чтобы прийти к какому-либо выводу.
Мы ещё долго с сестрой беседовали, обсуждая местные новости и мировые проблемы. Долго не могли уснуть под монотонный шум дождя.
Я проснулся первым. Спохватился от внутреннего волнения. Но уж что наговорил, то наговорил. Не обманывал. Но первый вопрос не давал мне покоя. Босиком я быстро направился к реке. В церкви служба ещё не начиналась, было около шести часов утра. Я стоял на берегу своей Горыни, лицом к восходящему солнцу, к небу, словно искал глазами того, к кому обратился. Маленькие рыбки совались носом в покрытый песком берег, не обращая на меня внимания. Ласточки неслышно летали над водой.
— Господи, мы вчера с тобой говорили. Ничего не хочу переделывать. Пусть всё будет так, как я сказал. Только… на первый вопрос… я поторопился… неподготовлен был… не думал… «Наелся ли наших драников?» Я ответил: «Да». Это неправда. Я отвечаю: «Нет». Слышишь, Господи: «Нет!»
В ответ только тихо журчала вода. Упрекал себя в душе: почему я за ним не повторял вопросы и ответы. А может, и услышит… исправит ответ. Ведь таких, как я, у него пять миллиардов. Буду ждать… уж как получится. Буду целовать любимую, восторгаться красотой родины, дышать сосновым воздухом, ждать звонков от друзей, растить детей и внуков, угощать их драниками, сидя на крыльце деревянного дома и слушая песни иволги.
2009 год. Национальная библиотека. 4 декабря.
Первый съезд Союза писателей Беларуси и России по созданию Союза писателей Союзного государства. Во времена активного возрастания русофобии (и у бывших народов СССР, и у Запада, Америки) надо бы издать книгу выдающихся мэтров поэзии Расула Гамзатова, Мустая Карима, Давида Кугультинова, Кайсына Кулиева. Это будет ответом: не ненависть и зависть рождает великие таланты, а добро, любовь к ближнему.
+++
