ВСТРЕЧА С ЛЕГЕНДОЙ
Анатолий МУКАСЕЙ:
Чарли Чаплин очень любил
мою маму
Знаменитый потомок не менее знаменитой семьи поведал читателям «СГ» о судьбе своих родителей, о своём собственном творческом опыте и просто о жизни. Имена советских разведчиков-нелегалов супругов Мукасей заинтересованному читателю известны. Интервью и телепрограммы с ними и о них уже выходили в свет. В 2004 году были опубликованы их мемуары — сюжет, достойный приключенческого романа или блокбастера.
Без права на славу, во славу Державы
Полковник Михаил Мукасей награждён орденами Красного Знамени, Красной Звезды, многими медалями, в том числе «За боевые заслуги». Была отмечена наградами и его супруга — подполковник Елизавета Мукасей. К сожалению, не так давно их не стало в живых. Михаил Исаакович умер на 101‑м году жизни, его жена — на 97‑м, пережив любимого человека и соратника по подпольной работе всего на полгода. Когда они начинали работать, сын был ещё в пелёнках. Сейчас у них уже взрослые правнуки. Их биография хранит отзвуки Гражданской войны, энтузиазм советской эпохи 20–30‑х годов, трагизм военных лет и аромат буржуазной заграницы.
— Анатолий Михайлович, «Без права на славу, во славу Державы» — этот девиз разведчиков пронесли через всю жизнь Михаил и Елизавета Мукасей — ваши родители. В 18 лет Михаил Исаакович, простой подмастерье кузнеца из белорусской деревни Замостье, по комсомольскому призыву отправился в Ленинград, чтобы получить образование…
— Да, действительно, мальчишкой он был подмастерьем у кузнеца, Там, где они жили в Белоруссии, Мукасеев было много. Сейчас некий Мукасей, который родом тоже из Белоруссии, — министр юстиции США (Мьюкейси. — Авт.). Может, он и имеет к нам отношение, потому что у папиного папы были братья, которые в 20‑е годы эмигрировали из России. Остальные были уничтожены немцами. У папы остались его сестра, которую он перетащил с собой в Питер, и брат — дядя Боря. Сразу поступить в Ленинградский университет отцу не удалось, и он работал на судостроительном заводе. Был тогда таким щупленьким, худеньким, что его заставляли чистить огромные котлы — спускали туда на верёвке, а он молотком отбивал всю накипь. Потом поступил на экономгеографический факультет университета, изучал там почему-то бенгальский язык. Вообще, выучить язык для него не было проблемой, он был очень способным и позже познал восемь языков. Уже в университете его привлекли в госбезопасность. Он стал секретарём комсомольской организации, затем они познакомились с мамой.
…Во время минского фестиваля «Листопад» я с камерой ездил на родину отца. Папа тогда ещё был жив. Я искал людей, которые что-то помнят. Но, к сожалению, самый старый человек там моложе папы. Зато я нашёл школу, в которой организован уголок Мукасеев. Меня принимали очень душевно. Этой осенью будут ставить на школе мемориальную доску, а в посольстве пройдёт торжественный вечер по этому случаю. Нас просили передать в дар какие-то папины и мамины вещи, но, к сожалению, у нас ведь ничего не осталось…
— Насколько нам известно, в 1937 году Михаил Мукасей по распоряжению ЦК ВКП (б) стал слушателем школы Разведуправления Рабоче-крестьянской Красной армии. Не прошло и двух лет, как ваши родители выехали на работу по линии военной разведки в США. Михаил Исаакович и Елизавета Ивановна в своей книге «Зефир» и «Эльза». «Разведчики-нелегалы» рассказывают, что нужно было заменить коллегу. Причина его провала была почти анекдотична: жена разведчика сдала в химчистку костюм, в кармане которого осталась полученная накануне расписка от агента в получении денег. В книге они делятся кое-какими секретами разведывательного мастерства. А у вас остались воспоминания из того времени?
— Мне был годик, а сестре — пять, когда мы переехали в Лос-Анджелес. Шёл 1939 год. Отцу выпало работать в Лос-Анджелесе, то есть в Голливуде. Крыша легальная — вице-консул. Я многое помню, у меня и плёнки есть, ведь папа много снимал тогда. Я там ходил в детский сад. Помню, как однажды у нас дома были гости, и я играл под столом с каким-то «пьяным дядькой». Мне, конечно, и невдомёк было, что это Теодор Драйзер. При заведении полезных связей папа сделал ставку на советскую культуру. Наша литература, театр, кино притягивали местную элиту. Приёмы, концерты, кинопросмотры, коктейли — именно тогда в его окружении появились писатель Теодор Драйзер, музыканты Леопольд Стоковский, Сергей Рахманинов и Владимир Горовец, кинозвёзды Чарли Чаплин, супруги Мэри Пикфорд и Дуглас Фэрбенкс, Уолт Дисней, Дмитрий Тёмкин.
У меня в памяти сохранились какие-то яркие всплески, связанные с Лос-Анджелесом. Мы жили в доме, расположенном не очень далеко от посольства. Мама тоже там работала, печатала на машинке, но тогда к разведке ещё не имела отношения. Как-то раз она взяла меня за ручку и повела куда-то. Мы спустились в уличный подземный переход, а там лежала огромная змея! Видимо, на улице ей было жарко, а в переходе — прохладно. Мы так перепугались!
Ещё я помню такую ситуацию. Мы с сестрой решили подзаработать денег (она-то постарше, похитрее была, ей было лет семь). Вытащили из дома на улицу стол. Я бегал и таскал ей воду, она выдавливала лимоны, апельсины, и мы делали такие напитки, которые вместе со стаканчиками стояли на столе. Проходящие люди (а я хорошенький такой был) покупали у нас эту воду за центики-копеечки. Потом мы бегали в магазин и на вырученные деньги покупали печенье в виде разных зверей — слоников, зеброчек всяких… Но это продолжалось недолго, потому что кто-то из посольства тоже проходил мимо и сказал папе и маме: «Слушайте, ваши дети занимаются торговлей». «Какой торговлей?!» — ужаснулись родители. В общем, нас отлупили, и бизнес на этом закончился. Нет, у нас было не строгое воспитание, но за эти дела «втык» получили большой.
Папа с мамой постоянно таскали нас по всяким знаменитым голливудским актёрам. Папа работал консультантом на голливудской картине, которая называлась, кажется, «Северная звезда». Вообще он был очень обаятельный, легко знакомился и сходился с людьми. Помню, конечно, эту потрясающую историю с Чарли Чаплиным. Чарли Чаплин очень любил мою маму. И очень уважал водочку. Когда он пригласил маму с папой в свой кинозал на первый просмотр «Великого диктатора», мама немного задержалась — марафет наводила. Когда она пришла, он сказал: «Ой, наконец-то, моя любимая пришла!» — и посадил её рядом с собой. Они посмотрели фильм, а потом он сказал: «Майкл, надо бы водочки выпить». Чаплин помогал отцу в разведработе, потому что вращался в высоких кругах. Когда от Зорге пришло донесение о том, что японцы не будут нападать на Россию, нужно было подтверждение. И как раз у Чаплина папа выяснил ситуацию. Именно тогда наши сибирские войска получили приказ оставить восточные границы и передислоцироваться под Москву.
А ещё у меня есть такое воспоминание. Мы уже плыли из Америки во Владивосток на военном корабле. Шёл, наверное, 43–44-й год. Корабль вёз какие-то консервы, а под ними было замаскировано оружие — пулемёты, автоматы, которыми американцы снабжали нас в годы войны. У нас был потрясающий капитан по фамилии Зайцев. Как сейчас помню его огромные рыжие широкие брови. Я вошёл в рубку и спросил: «А почему у вас такие большие брови?» Зайцев засмеялся и ответил, что в юности они казались ему большими, и он сделал глупость — побрил их. После этого брови выросли ещё больше. Но дело не в этом.
Перед нами шёл ещё один корабль, на котором плыл такой довольно известный писатель Афиногенов. В проливе Лаперуза их остановили японцы и сказали: «Подождите до утра, мы разберёмся, что у вас в трюмах». Ночью их торпедировали. А следом плыли мы. На корабле у нас были потрясающие ребята — московские кинооператоры‑хроникёры: Микоша, Халушаков, дядя Коля Лыткин. Все, в том числе и отец, который возглавлял экспедицию, были одеты в морскую форму. Помню, я, мама и Элка (моя сестра) смотрели в иллюминатор, как по палубе ходят японцы, поднимают брезент — всё что-то ищут, проверяют. Нам тоже было сказано: «Останьтесь до утра». А дело было недалеко от границы. Я уж не знаю, что там было. Мы, во всяком случае, легли спать. А утром проснулись уже во Владивостоке… Когда японцы осматривали груз, они, очевидно, поняли, что там всё-таки было оружие. И так как папа был главным сопровождающим, он принял решение прорываться. Прямо на пирсе во Владивостоке капитану Зайцеву вручили орден Ленина. И что самое интересное, через много лет мама встретила Зайцева в Питере. Она говорила: «Я его узнала только по бровям. Он был ободранный, обглоданный весь какой-то. Оказалось, что, когда его корабль пошёл в обратный рейс, японцы, едва услышав фамилию Зайцев, начали торпедировать их без предупреждения. И, к сожалению, почти все погибли. Но Зайцев остался жив. Представляете! Его, конечно, посадили… Такая вот история…
Стали нелегалами, спасаясь от репрессий
— Как у вашей семьи складывалась жизнь на родине?
— В поезде, на котором мы добирались из Владивостока, ехал театр. Сейчас он называется Театр Моссовета. Главным режиссёром там был Охлопков. Когда я вышел на перрон погулять, он сказал: «Ой, какой хороший мальчик! Познакомь меня с твоей мамой». Мы зашли к нам в купе — тогда-то мама с папой и познакомились с Охлопковым. Потом мы очень дружили. Время было голодное, помню ещё, что мы из Америки привезли такую огромную, толстую плитку натурального шоколада. Я колол его молотком, и мы с Элкой ели. Сначала у нас вообще не было жилья, жили в гостинице «Метрополь». А потом Охлопков помог нам снять комнатку на Чкаловской улице. Благодаря ему мы подружились с такой актёрской элитой, как Бабанова, Русланова, Свердлин. Жизнь потихоньку налаживалась. Позже мы переехали в Малаховку, там у нас была комната в коммуналке.
— Как же так? Вице-консул, вернувшийся из-за границы, а живёт в маленькой съёмной комнатке с семьёй из четырёх человек в Малаховке? Номенклатурный работник — и без льгот на квартиру? Ведь вашей семье должны были во всём дать «зелёную улицу».
— Да бросьте вы, какая там «зелёная улица»! Жили мы в коммуналке, на кухне — восемь человек, зимой все стены были во льду. Мама какими-то американскими пледами всё это закрывала, но так как нас было восемь, было тепло, дышали. Там Элка, а чуть позже и я уже пошли в школу. А маме в это время помогли устроиться во МХАТ секретарём главного режиссёра Кедрова. Она работала допоздна, а я после детского сада сидел в отдельной крохотной комнатушке театра, которая ещё осталась со времён Станиславского и Немировича-Данченко. Там был такой человек в зелёной ливрее, которого звали Иван Сергеевич, он носил чай ещё Станиславскому. Вот в каморке, где он это всё готовил, я и сидел. Меня как бы прятали. В эту каморку часто забегали артисты и всё время со мной играли. Я помню Качалова, Москвина, Свободина, Грибова. Качалов мне не понравился, от него чем-то пахло, чего я тогда ещё не понимал. Сейчас-то понимаю, что пахло коньячком. А самое сильное впечатление на меня произвёл Добронравов, который качал меня на коленочке и говорил: «Мальчик, никогда не будь артистом, потому что у артиста сердце в шипах». Потом, когда он умер, его вскрыли, а у него всё сердце действительно оказалось в соляных шипах.
Вечером мать сажала меня на галёрку, и я смотрел все спектакли. Потрясающе! Я их все до сих пор помню. Там были и «Горячее сердце», и «Плоды просвещения. И это было большое счастье. К маме часто заходили студенты, ну там потрепаться, пообщаться — может, она поможет остаться в театре. И я помню, мама мне рассказывала, как в театр пришли Олег Ефремов и ещё один актёр по фамилии Покровский. В спектакле «Зелёный огонёк» им дали играть по очереди одну и ту же роль. В итоге худсовет решил, что нужно брать Покровского, потому что он более талантлив. Вот такая история, связанная со МХАТом.
— Чем тогда занимался ваш отец?
— А папа в это время тоже ездил из Малаховки в Москву, по‑моему, он тогда преподавал в разведшколе. Однажды папа принёс приёмник «ВЭФ», такой большой, я помню… Мы сидели и ночью его слушали. А в это время пришли два человека и сказали: «Михаил Исаакович, вы арестованы». Они с папой вышли куда-то. Как я понимаю, у них не было ордера на арест, но отцу сказали: «Ну, ничего, мы тебя завтра достанем». После этой ночи я уже не видел отца много лет.
— Ещё в 1937 году были репрессированы руководители внешней разведки. За ними посыпалась заграничная резидентура. Был острый дефицит в кадрах. Очевидно, именно тогда определилась судьба ваших родителей. Но история идёт по кругу. И возможно, им тоже грозила подобная участь, когда пошла волна так называемой «борьбы с космополитизмом». Как же им удалось её избежать?
— Насколько мне известно, папа тут же обратился к своему начальнику. Во внешней разведке тогда был замечательный начальник — Алексей Михайлович Коротков. В своё время этот человек был переводчиком на Нюрнбергском процессе. Отца он очень любил, ценил его способности. Мгновенно, буквально в тот же день, папа был отправлен в Польшу. Ну а после этого уже находился на нелегальном положении. Я знаю, что ему придумали легенду, будто бы он спасся из фашистского гетто. В это время маму уже готовили папе в «подарок», учили радиоделу. А по прошествии нескольких лет они начали работать в паре. Мы с сестрой остались на попечении Тонечки, — эта замечательная девушка нам готовила, помогала жить, была членом семьи. А ещё у нас были потрясающие шефы, которые приезжали, интересовались, как мы учимся. Один, например, Александр Афанасьевич, начинал ещё в партизанском отряде у Кузнецова, а за рубежом потом общался с папой и мамой. Он был такой красивый, замечательно пел, играл на гитаре. Я думаю, что его держали, чтобы соблазнять женщин. Да и остальные люди, которые шефствовали над нами, были необыкновенными. В разведку, а тем более нелегальную, отбирали лучших по всему Союзу. Все эти шефы в итоге стали нашими друзьями. К сожалению, никого из них уже нет в живых… А от мамы с папой мы получали письма, но я сначала не понимал, почему они распечатаны на машинке… Иногда мама одна приезжала на недельку, иногда с папой. В общем, я думаю, это случалось один раз в пару лет.
— Ваша жена, киноактриса и режиссёр Светлана Дружинина, рассказывает в одном интервью: «Через несколько дней после их приезда, познакомившись с ними, вдруг я стала невестой Анатолия, а потом, через месяц, и невесткой этой уникальной пары. Мы были дружны с Толей, но никогда не думали, что будем мужем и женой. А приезд родителей всё чётко расставил на свои места: мы поженились благодаря их уникальной интуиции и необыкновенной энергетической мощи».
— Да, единственный раз они приехали надолго, на два месяца. Сестру мою тогда выдавали за Илюшку. А мы со Светой тогда так — женихались. Родители сказали: «Чего уж там, давайте сейчас им сделаем свадьбу, а через две недели — вам. Не понравится, разойдётесь». И у нас была почти совместная свадьба, потом медовый месяц, Ялта… А потом опять они пропали. Потому что когда они приезжали из-за рубежа, мама-то ещё ничего, а папа вообще ни бе ни ме по-русски. Он совсем плохо говорил, ведь родной язык должен быть выключен из головы.
— В своей книге ваши родители писали об этом «эффекте конспирации». Однажды «Зефиру» было поручено Центром разыскать агента, который давно не выходил на связь. Он не знал имени этого человека, но ему было известно, что агент немного знает русский. Встретившись с ним, Михаил Мукасей решил продолжать разговор по-русски. Однако не вызвал доверия. Реакция даже оказалась обратной. Русский язык у вашего отца оказался таким ломаным, что он сам не поверил, что это его родная речь. Тем более этому не мог поверить агент. Подобный курьёз ожидал и «Эльзу». Она настолько основательно вошла в свою роль, что, когда вернулась на родину, ей было трудно снова стать собой. Часто она чувствовала себя полькой со швейцарским гражданством и мужем-бизнесменом.
— Да, перевоплощение было абсолютным, их же там принимали за своих. Папа был довольно крупный бизнесмен, торговал мехами, но всё это, естественно, он зарабатывал не сам. Фирма принадлежала государству и служила прикрытием, благодаря которому он мог разъезжать по миру. Отношения с артистическими кругами Лос-Анджелеса, конечно, прекратились, и не дай бог уже ему было повстречаться с кем-то из тех голливудских друзей, потому что они с мамой работали как нелегалы как в Европе, так и в Америке. Я как-то просил их: «Напишите, в каких вы странах были?» Они перечислили 70 и сбились со счёта, сказали «не мучайся», потому что они ездили по всему миру. Папа был даже в Израиле во время шестидневной войны. Я спросил его: «Почему такие разведчики, как Лондсдей или Абель (который был нашим соседом в Лос-Анджелесе), знамениты, а вы с матерью 25 лет отпахали, жили под чужими именами, фактически стали другими людьми, и никому не известны?» Он сказал: «Сынок, в нашей профессии знаменитыми становятся только те, кто провалился, а мы не провалились!»
— Анатолий Михайлович, у ваших родителей не было обиды на страну, которая лишила их возможности жить нормальной жизнью вместе с детьми, которая могла в любой момент отказаться от них в случае провала?
— Нет, они всегда говорили, что делали всё для Родины. И очень переживали за то, что происходит с нами сейчас.
— Как же получилось их «рассекретить»?
— Когда они уже были на пенсии, я обратился к их начальству: «Давайте, может, книжку напишем или по телевидению их покажем?» Мне ответили: «Что вы, что вы! Только через 150 лет!» Но я не мог успокоиться. И вот когда меня пригласили на какую-то телепрограмму, я сказал: «Мои родители — разведчики-нелегалы, которые работали за рубежом в течение 25 лет под чужими именами. Они потрясающие, они живы». Потом была передача «Дети разведчиков», я тоже там стал рассказывать. Мне звонили, говорили: «Толя, ты что делаешь!» А я говорил: «А чего? Давайте продлевать жизнь этим людям. Если они будут знать, что что-то происходит вокруг, они будут жить дальше». И «мои» завелись, стали книжку писать втихаря, потом телевидение сняло про них передачу. Они рассказывали, правда, не всё, а только то, что можно. После этого и пошло, и поехало. Папа с мамой стали востребованными, им всё время звонили, они стали оживать и как-то функционировать. А потом в Государственном Кремлевском дворце их наградили титулом «Человек-легенда» в рамках премии «Российский национальный Олимп». Мама, к сожалению, не могла ходить, у неё тогда было сломано бедро. И когда их объявили первыми: «У нас в зале присутствуют знаменитые разведчики Михаил Исаакович и Елизавета Ивановна Мукасеи!» — все эти тысячи людей встали. Знаете, какое это было счастье! Слёзы и счастье.
А когда папе 100 лет справляли, я его спросил: «Отец, какое у тебя ощущение от жизни?» Он ответил: «Ты знаешь, сынок, у меня такое впечатление, что я ещё не жил». Ему исполнилось 101, он выпил полрюмочки коньячка, говорить не мог уже, почти слепой был и через два дня умер… Мама умерла через полгода после папы. Но Бог её поберёг, она даже не знала, что его уже нет. Она всё время спрашивала:
— Где папа?
— Пошёл погулять.
— Ну и хорошо.
В общем, она как бы с ним вместе жила, хотя его рядом не было. По поводу каких-то дальних дел голова у неё была свежая, она интересно рассказывала о том, что было в детстве, в юности, как она жила у барыни, а вот ближние дела забывала… Я думаю, они оба так долго жили, потому что были потрясающими, по-тря-са-ю-щи‑ми.
«Я не снимаю кино, я занимаюсь живописью»
— Анатолий Михайлович, профессия кинооператора, в которой вы достигли таких высот, требует наблюдательности сродни разведчицкой. Как вы выбрали эту стезю?
— Я очень давно решил, что буду оператором. Еще когда мы были в Америке, я всё время крутился с плёнками, потому что папа ещё тогда снимал на 16 миллиметров. Я говорил, что у нас эти плёнки остались где мне годик, два, три. А когда мы вернулись из Америки, папа купил мне первый фотоаппарат, всякие химикалии и прочее. Дело было летом в Малаховке. Я взял фотоаппарат, вышел во двор, поставил своих друзей‑мальчишек, сфотографировал, побежал в затемнённую комнатку, начал проявлять. И — какое волшебство! На бумаге появились эти пацаны. Я так был счастлив! Я схватил карточку, побежал на улицу, но не успел добежать, как она стала чёрной. Что такое?! Я опять сфотографировал, опять проявил, опять побежал… А все сидят, едят, как мы тогда называли, «пирожное» — чёрный хлеб с маслом, посыпанный сахаром. Опять бегу — карточка опять чёрная. Я им рассказываю, они мне не верят. У меня слёзы! Катастрофа! Ну, вечером папа пришёл и всё мне показал… И с тех пор я начал заниматься фотографией постоянно.
Конечно, мать с отцом поддерживали меня в моём увлечении. Когда я должен был поступать в институт, а у нас с аппаратурой было плохо, они купили мне за границей фотоаппарат, потом ещё несколько раз хорошую технику присылали. Когда я уже оканчивал институт, у меня был хороший снимок, за который, тем не менее, педагоги меня очень ругали. «Это формализм, это ужасно», — говорили они. Тогда нужно было снимать какие-то идеологически выдержанные вещи. Соцреализм. А в этой фотографии было слишком много лирики. Мне сказали, что меня выгонят из института, к тому же у меня по марксизму-ленинизму были двойки… В тот год нас отправили на целину, а в это время здесь, в Москве, была комиссия, которая отбирала фотографии на международный фестиваль. Уже там, на целине, ребята тащат мне «Правду», а в ней написано, что за эту фотографию я получил серебряную медаль. А когда нас выпускали из института, наш педагог вообще сказал, что на курсе замечательные ребята, но вот у Мукасея характера недостаточно. Но, как видите, это мне не помешало.
— А что важно для кинооператора? Кроме характера?
— Любить это всё. Потому что всё-таки кинооператор — основная профессия в кино. Кино — это изображение, и никуда от этого не деться. К примеру, наша со Светой последняя картина, которая называется «Виват, Анна!». Бюджет очень скромный, даже на нормальный прокат не хватает. И когда я на съёмочной площадке говорю: «Света, надо бы кран здесь использовать…» Она отвечает: «Можно взять кран, конечно… Но тогда Чурикова не будет сниматься, потому что это — деньги». «Тогда будем брать живописью», — решаю я. И всё. Я не снимаю кино, я занимаюсь живописью. Многие старые советские фильмы сейчас назвали бы «малобюджетными». Но они очень любимы зрителем, потому что вся работа была рукодельной. Но это и интересно было, ведь всё продумывали заранее. Сейчас, например, многие на съёмке говорят: «Это ладно, потом на компьютере сделаем». Не бывает так. Какое ты заложил изображение в кино, так оно и будет на экране. Есть, конечно, молодые, толковые ребята: Макс Осадчий, Козлов, Мишка мой — их можно отличать от других, но вот, к сожалению, большинство картин в последнее время какие-то все одинаковые…
— А вы ходите на премьеры, скажем, на тот же «Аватар»?
— Вообще обязательно смотрю. На «Аватар» я, к сожалению, не ходил, потому что у меня сейчас Света болеет. Но пойду обязательно. Надо посмотреть. Это 3D, подобно тому, как у нас когда-то было стереокино. Другая технология, сумасшедшая, конечно, технология. Но важна идея какая-то. Не просто так полетали и всё. Я сам не занимаюсь компьютерной графикой. Но вот, скажем, в нашей последней картине нужны были вороны, и их сделали при помощи компьютера. Когда компьютер во благо — это замечательно, но, повторяю, важна идея.
— А как вы относитесь к «раскрашиванию» старых чёрно-белых фильмов?
— Я отношусь по-разному. «Семнадцать мгновений весны», например, я не могу смотреть в цвете, потому что это ужас. У Штирлица на лице появились какие-то резкие тени, морщины. Мне предлагают сейчас покрасить «Берегись автомобиля», но я говорю: «Вот приду и покрашу, но только — сам. Я сделаю минимум какой-то, и всё».
— Анатолий Михайлович, расскажите о своих любимых картинах, о проекте «Тайны дворцовых переворотов» и о последнем, совместном с вашей женой, Светланой Сергеевной Дружининой, фильме «Виват, Анна!».
— Картина «Виват, Анна!» очень живописная, она красивая. У нас заканчивается тем, что Анна Иоанновна восходит на престол. Бирона играет Лазарев, снимаются Петренко, Алсу. Алсушка — гениальная актриса. Она сыграла такой любовный образ (конечно, не исторический, а придуманный нами), и в конце её героиня становится фрейлиной. Можно было бы раскрутить этот фильм благодаря её имени, но муж… Мы её сняли, а она тут же замуж вышла. Он позвонил и сказал: «Уберите все поцелуи». Вот и всё. Она сказала: «Мне семья дороже». Когда была премьера, я ей сказал: «Алсу, на большом экране ты такая красавица, я так хочу тебя увидеть, приходи». Этот фильм у нас приобрело телевидение. Думаю, ко Дню России, 12 июня, покажут. Показывать-то больше нечего. Вообще, по кино и по телевидению судя, мы поколение потеряли. Вот «Наша Раша» — это ж такая пошлость; такое впечатление, что идеология направлена на разрушение. Но время, конечно, расставит всё на свои места.
Сейчас у нас идёт работа над картиной «Анна Леопольдовна» — тоже любовная история. Польского посланника Ленара будет играть Саша Домогаров. Мы его открыли в «Гардемаринах», поэтому я сказал: «Сашка, ничего не хочу слышать, несмотря ни на какие деньги, ты будешь играть у нас!» А его сын — тоже Саша — будет сыном Бирона. У меня нет картин, которые были бы мне не дороги. Я все их люблю. Помню каждый кадрик в фильме «Чучело», но, несмотря на Госпремию, всё равно он не был для меня каким-то особенным, потому что я считаю, что картины с Роланом все замечательные: и «Телеграмма», и «Черепаха», и «Нос». «Нос» я вообще обожаю, считаю, что это космическая картина. Нас не будет, а картины эти будут жить. И «Гардемарины» будут жить», и «Принцесса цирка», и «Тайны дворцовых переворотов». Их особенно не крутят, но это ведь наша история.
Беседу вела Марина КРАПИВНАЯ
+++
