ОБЩАЯ ИСТОРИЯ
«Я пришёл с тобою
счастьем поделиться…»
70-летие присоединения Западной Беларуси и Западной Украины к СССР, как и следовало ожидать, вызвало очередной всплеск околоисторических эмоций. Разноголосый хор исполнил привычную мелодию о «равной ответственности» Сталина и Гитлера за развязывание Второй мировой войны, попутно назвав появление 17 сентября 1939 года Красной армии на восточных территориях II Речи Посполитой «преступлением сталинизма». И если подобные речи из уст, к примеру, руководителя польского Института национальной памяти Януша Куртыки или Николая Сванидзе давно уже никого не удивляют, то схожая тональность некоторых белорусских и украинских комментаторов изрядно коробит. Неужели и вправду у воссоединения белорусских и украинских земель по советскому сценарию была какая-то внятная альтернатива? Погружение в историческую реальность эти грёзы разрушает решительно и бесповоротно.
Разделение Беларуси и Украины между Советской Россией и Польшей по Рижскому миру 1921 года серьёзно осложнило дальнейшее развитие двух восточнославянских народов, поставив под угрозу национальную идентичность белорусов и украинцев. «Дорижская» политика воюющих сторон ничего хорошего им не сулила. Большевики усилиями Якова Свердлова и Адольфа Иоффе (главного «переговорщика» в Риге) быстренько свернули эфемерную белорусскую советскую государственность, провозглашённую 1 января 1919 года при ближайшем содействии наркома по делам национальностей Сталина, причём в достаточно обширных границах (с Вильно и Смоленском), соответствующих «Этнографической карте белорусского племени» академика Е. Ф. Карского образца 1903 года. Забавно, что экспертизу белорусского вопроса в обход убывшего на Восточный фронт Сталина проводило некое особое совещание, созданное в соответствии с постановлением ВЦИК при… Наркомате государственного контроля РСФСР. Уже на совещаниях 4 и 14 января 1919 года соратники Свердлова благополучно похоронили новорождённую белорусскую советскую республику, заключив: «Для создания независимой от России Белоруссии оснований не имеется».
В современной белорусской историографии продолжается полемика о том, что подвигло большевиков изъять из территории Беларуси уже в январе «незабываемого 1919‑го» Витебскую, Смоленскую и Могилёвскую губернии — внешнеполитические либо продовольственные соображения. Представляется, что всё обстояло несколько проще — охваченному химерой мировой революции советскому руководству (исключая «профильного» наркома Сталина) было глубоко наплевать на белорусские интересы. Циничнее других эту мысль в 1920 году высказал часто мобилизовывавшийся партией на «белорусское направление» Вильгельм Кнорин. На переговорах с белорусскими эсерами, антипольские настроения которых РКП( б) одно время пыталась использовать, он заявил: коммунисты «не могут допустить, чтобы Смоленская, Витебская и Могилёвская губернии отошли к Белоруссии, потому что живут там русские люди и там нет белорусов».
В своих выводах большевики были вполне солидарны со своими польскими оппонентами. С географией и у тех, и у других были очевидные проблемы. Например, наркомвоенмор Лев Троцкий в своей речи на IV съезде Советов назвал Гомельщину «воротами Российской республики в украинскую житницу»; польские представители на переговорах в Риге часто путались в показаниях, в муках пытаясь договориться между собой о приемлемой линии границы на пространстве восточных славян.
Максимум, что мог пообещать Юзеф Пилсудский белорусам в 1920‑м, до наступления Красной армии на Варшаву, — это абстрактная «культурно-национальная автономия», причём любое участие Советской России в белорусском вопросе исключалось. Когда же летом того же года ситуация изменилась, о желательности белорусской государственности (столь же буферной и эфемерной, как и у большевиков) заговорили и тогдашний премьер Леопольд Скульский, и сам «первый маршал» Пилсудский. Впрочем, после «чуда на Висле» столь мрачные мысли политиков возрождённой Польши более не посещали. Большевики же 31 июля 1920 года свой эксперимент повторили и во второй раз провозгласили белорусскую советскую государственность, на этот раз ограниченную четырьмя полностью (Бобруйским, Борисовским, Игуменским и Мозырским) и двумя частично (Минским и Слуцким) уездами одной лишь Минской губернии (всего 52,4 тысячи кв. км с населением чуть более 1,5 млн. чел.).
Эту хрупкую державность впору назвать «фарфоровой» — о ней впервые обмолвился Ленин 29 апреля 1920 года с трибуны Всероссийского съезда рабочих стекло-фарфоровой промышленности. Никаких гарантий того, что вторая белорусская советская республика не исчезнет подобно первой, не было: Иоффе в Риге одно время предлагал полякам взять столько белорусских и украинских земель, сколько те пожелают. Современный белорусский историк Владимир Ладысев справедливо пишет о «печальном итоге первоначального этапа создания белорусской государственности на советской основе». На этом фоне весьма резонны размышления известного польского специалиста Петра С. Вандыча: «Удивление вызывает тот факт, что белорусы сохранили, пусть временами эфемерную, но свою государственность, а не растворились среди сильных соседей, как провансальцы и бретонцы». Постараемся уяснить природу этого «исторического чуда».
Рижская граница, при всей её несправедливости для белорусов, сделала белорусский вопрос более предметным. Время пустых обещаний и абстрактных призывов закончилось, двум новым независимым государствам — Советской России и II Речи Посполитой — пришлось на деле решать проблемы восточнославянского пограничья. Стартовые условия для Москвы и Варшавы были весьма похожи — хорошо известная в предвоенном СССР строчка из песни Владимира Захарова на стихи Михаила Исаковского, написанной после воссоединения белорусских и украинских земель — «Я пришёл с тобою счастьем поделиться» — теоретически могла быть реализована по обе стороны польско-советской границы. Более того, именно в теоретическом плане «федеративная концепция» лагеря Пилсудского, на белорусском направлении разработанная давним соратником маршала Леоном Василевским, вроде бы выгодно отличалась от большевистских прожектов «мирового пожара».
Но на практике «найти белоруса» и поделиться с ним хоть каким-нибудь счастьем смогла лишь одна из противоборствующих сторон. Статья 7-я Рижского договора, на бумаге гарантировавшая белорусам и украинцам в Польше и полякам в Советской России право на свободное развитие культуры и языка, была реализована лишь в Советской Беларуси в рамках политики «коренизации», провозглашённой в апреле 1923 года XII съездом РКП(б).
Политику «белорусизации» многие специалисты считают искусственной и эфемерной: по мнению современного германского историка Райнера Линднера, «национальная политика, обобщённая словом «белорусизация», осталась фикцией, подпитанной тогдашней пропагандой и позднейшей историографией Востока и Запада». Польский исследователь Рышард Радзик идёт ещё дальше, заявляя: «Процесс нациотворения в Беларуси был прерван на очень раннем этапе… В 1920‑х годах политика так называемой белорусизации… осуществлялась в условиях, тормозящих развитие белорусской национальной общности». Историк из Гродно Сергей Токть не так категоричен, но осмысливает эти процессы в рамках теории колониализма и связывает советскую политику с имперским прошлым: «Для белорусского литературного языка была выделена своеобразная резервация в системе школьного обучения, в литературе и печати, в театральной жизни и кинематографе… Безусловно, в таких условиях говорить о расширении белорусского национального сознания не приходится… Белорусская идентичность должна была занять в самосознании белорусов второстепенное место после советской идентичности, что было своеобразным проявлением неозападноруссизма. И всё же эта резервация, выделенная советской властью для белорусской культуры, имела очень важное значение для её сохранения, поскольку всё же позволяла поддерживать её профессиональные сферы».
В общем, или фикция, или мрак беспросветный… Спору нет, сталинская национальная политика для белорусов раем не обернулась — национальная интеллигенция, привлечённая к белорусизации в 1920‑х, почти поголовно была разоблачена органами НКВД в качестве «нацдемов», а потом и «польских шпионов» (таковыми при Ежове записали даже создателей БССР Александра Червякова и Николая Голодеда). Новая власть рассматривала интеллигентов в первом поколении как «отработанный» или «расходный» материал — ей требовалась совершенно иная элита, вскормленная советскими лозунгами на белорусской национальной почве, и своей цели она добилась, причём судьба новых выдвиженцев сложилась более счастливо. Но при этом процессы получения образования на родном языке приняли действительно массовый характер, чего не отрицали даже самые махровые антисоветчики из второй волны эмиграции. Вл. Глыбинный в изданном в 1958 году в Мюнхене сочинении о «доле белорусской культуры под Советами» приводил такую, например, статистику: «Уже в 1926 / 27 учебном году в БССР насчитывалось 4 вуза с 4699 студентами, 4 рабфака, 30 техникумов с 4846 учащимися, 30 профессиональных школ с 3238 учащимися, 15 школ фабзавучёбы с 1073 учащимися». А вот подсчёты белорусского историка из Польши Ю. Туронка, также весьма далёкого от восхищения советской властью: в 1921–1939 годах в Польше увидело свет 466 книг и брошюр на белорусском языке, а в Советской Беларуси — 10 573, то есть более чем в 20 раз больше. Фикция странным образом приобретает черты реальности…
При этом не стоит забывать, что альтернативой сталинской белорусизации был совсем уж тупиковый вариант Свердлова — Иоффе — Кнорина, согласно которому никаких белорусов в природе не существует… Именно такую линию поведения после Рижского мира сознательно избрали польские власти, хотя помимо договорённостей с советской стороной они были с 1923 года связаны аналогичными условностями по линии Лиги наций, будучи обязанными строго соблюдать права национальных меньшинств. Поляки и в условиях этих двойных обязательств избрали фикцию, прекрасно понимая при этом всю опасность, коренящуюся в лукавой рижской границе. Министр иностранных дел Александр Скшиньский в том же 1923‑м прозорливо подчёркивал: «Линия польско-русской границы — это линия огня, то угасающего и только тлеющего, то взрывающегося ясным и издалека видным пламенем, всегда одинаково опасным и для Польши, и для Европы». Европа в итоге, как известно, особенно не пострадала, а вот Польша на линии огня обожглась весьма серьёзно.
Варшавские власти в отношении белорусов ничего нового не придумали, взяв на вооружение установки ненавистной им Российской империи. Это был даже не многократно изруганный в литературе «западнорусизм», а крайне правый, «черносотенный» подход, проявившийся накануне Первой мировой войны как реакция на появление белорусского национального движения (газета «Наша Нива» и её круг). Черносотенные теоретики призывали к «колонизации» Беларуси, уверяя: «Местной белорусской интеллигенции необходимо не выделять себя из состава русской интеллигенции вообще, так как кроме места рождения ничего больше белорусского нет: одно отечество, один язык, одна культура, одно прошлое, одно будущее». Белорусскому языку столь же решительно отказывали в праве на существование, зачислив его уже в 1912 году в происки мифических «белоляхов»: «Вполне очевидно, что нужды в особом книжном и письменном языке для белорусов нет. Если он нужен, то только белорусоманам с целью обособить белорусский народ от остальной русской семьи, чтобы легче было полонизировать его».
Если заменить в этих пассажах прилагательное «русский» на «польский», получится нечто весьма похожее на аргументы официальных польских властей, отправляемые в Женеву в ответ на протесты белорусских депутатов польского сейма о нарушениях национальных прав белорусов. Секретариат Лиги наций Варшаве удавалось убедить и в 1925‑м, и в 1930 году с помощью нехитрых подтасовок. Численность белорусов сознательно занижалась (в 1930‑м власти обнаружили во всей Польше лишь 1590 тысяч); «это крестьяне, среди которых господствует неграмотность и первобытное состояние умов», белорусская же интеллигенция «благодаря чрезмерной политизированности полностью не способна к творческой деятельности, в особенности к созданию самостоятельного национального движения. Они идут на поводу у чужой политики и служат чужим интересам». В таких условиях властям деваться некуда — «польское государство обязано исполнять цивилизаторскую миссию».
Миссия эта составляла полную противоположность массовой советской белорусизации. Польский историк Мариан Семакович в 2007 году обстоятельно проанализировал образовательную политику польских властей на белорусских землях, которые, кстати, составляли треть территории II Речи Посполитой. Для начала он отверг официальные данные польских переписей 1921 года (там белорусов находили по принципу национальности и обнаружили 1060 тысяч) и 1931‑го (по родному языку, около 990 тысяч). По подсчётам Семаковича, реальных белорусов в 1921‑м было не менее 1700 тыс., а десятью годами позже 2100 тыс. Школьная же политика властей независимой Польши была шагом назад даже по сравнению с установками времён советско-польской войны. 1 февраля 1920 года в Вильно Пилсудский заявил: «Я за некоторые серьёзные уступки в культурном развитии белорусов, но политические уступки в пользу белорусской фикции делать не хочу».
Межвоенные годы показали, что и в «культурном развитии» белорусы получили от варшавских властей разве что памятное по фильму «Ва-банк» ухо от селёдки. Две важнейших политических силы Польши — национал-демократы и сторонники Пилсудского — с энтузиазмом занялись «ограничением непольских языков». Внешне лозунги различались — национал-демократы усилиями министра просвещения в 1923–1926 годах Станислава Грабского ухватились за «национальное воспитание», пилсудчики — за «государственное воспитание». Различия в реальной позиции непримиримых политических противников свелись к обычной для политиков игре слов. Уже в 1922 году Грабский призывал решительно наступать на белорусов по всему фронту, в том числе с помощью… мелиорации: «Так называемый «белорусский вопрос»… это вопрос почти исключительно культурно-экономический: необходимо развивать польские школы, развивать польские общественные и просветительские институты… наконец, повышать доступность этого края путём соответствующих мелиоративных работ».
«Колонизация» в сфере образования проявилась в сооружении непроходимого забора для обучения на белорусском и украинском языках. Грабский лукаво ссылался на пожелания самих граждан восточных окраин своего государства. Теоретически всё выглядело гладко. В 1926 году министр великодушно утверждал: «Государственная школа должна удовлетворять культурным потребностям населения, как непольского, так и польского, но ровно настолько, насколько русинское (украинское. — Ю. Б.) и белорусское население ощущает действительную потребность изучения русинского и белорусского языков… Но не нужно ставить задачу создания отдельной национальной русинской или белорусской цивилизации, возбуждения любви к русинской и белорусской книге… там, где её нет, формирования недостающей в этих языках научной терминологии». Тут Грабский вступил в прямую полемику с основными идеями сталинской коренизации, успешно охватившей к тому времени миллионы белорусов и украинцев по другую сторону рижской границы. Ещё через год уже отставной министр Грабский вполне в духе советских игр со статистикой обосновал торжество исключительно польского обучения в непольских регионах: «Чисто польская школа является наилучшим средством национально-культурной ассимиляции — но только тогда, когда население не имеет действительной потребности читать и писать на родном языке. Оно не имеет такой потребности в воеводствах Виленском, Новогрудском, Полесском и в значительной части Волыни».
После удачного государственного переворота в мае 1926 года Пилсудский и его соратники на словах изменили тактику, объявив курс на национальную ассимиляцию путём создания достойных и впечатляющих условий развития для меньшинств. На белорусском направлении, впрочем, ничего не изменилось, а частичная украинизация на Волыни, проводимая местным воеводой и личным другом «первого маршала» Хенриком Юзевским, закончилась полным провалом и торжеством боевиков из ОУН, которых до Юзевского там и близко не было. Сторонники активных действий на восточном направлении во главе с близким к Пилсудскому Тадеушем Голувко одно время даже говорили об автономии Виленщины, соответствии числа белорусских школ и численности белорусского населения и даже открытии кафедры белорусистики в Виленском университете имени Стефана Батория. Но так было лишь до прихода пилсудчиков к власти. В 1926‑м Голувко уже поправил сам себя, говоря о необходимости открытия «сотен белорусских школ», но тут же вспоминая о придуманном Грабским «плебисците» о языке обучения.
Потом оказалось, что на белорусские школы у польского государства не хватает денег, хотя брат диктатора Ян Пилсудский во главе виленско-новогрудской группы депутатов сейма и сенаторов в 1928 году лично призывал «огосударствить белорусскую школу». В итоге брат пошёл на брата: в посмертном цитатнике Юзефа Пилсудского по вопросам образования ясно подчёркивалось, что «белорусский язык так труден и необработан, что не может быть языком школы и учреждений». Даже энтузиаст Голувко незадолго до своей смерти (в 1931‑м он был застрелен в Трускавце террористами из ОУН) по-прежнему говорил о своей большой любви к белорусам, но при этом отрицал сам факт существования белорусской национальности и гордо отмечал существенный прогресс по части ассимиляции белорусов.
Отныне маски были сброшены, и с начала 1930‑х годов желающих учиться по-белорусски автоматически зачисляли в пособники коммунистов, не говоря уже о белорусских учителях. Вплоть до лета 1939‑го решение белорусского вопроса по рецепту Варшавы сводилось к закрытию немногих уцелевших школ и гимназий и к призывам уже к началу 1940‑х годов достичь на восточных границах преобладания «истинно польского элемента» в количестве не менее 70 процентов. За несколько месяцев до нападения Гитлера на Польшу один из авторов политики государственной ассимиляции Юзеф Енджеевич заявлял гордо и смело: «Наша точка зрения тесно связана с интересом польского государства и польской нации — это значит, что мы хотим решать проблемы меньшинств с позиций польского блага и пользы, не руководствуясь никакими иными мотивами, даже если они затрагивают такие притягательные вещи, как справедливость, равноправие… которые ещё недавно были для нас основой и обоснованием программы борьбы за независимость. Мы отвергаем эти замечательные и, несомненно, теоретически верные подходы не потому, что не признаём этих ценностей, а потому, что интерес государства и польской нации является для нас важнейшей и наивысшей ценностью».
Будь у Енджеевича и его коллег в запасе хотя бы ещё два десятилетия, наверняка бы агрессивная ассимиляция «дикарей» с восточных окраин к чему-то наверняка бы привела, но в том же 1939‑м наступил роковой сентябрь. И не советская пропаганда повинна в том, что после 17 сентября значительное большинство западных белорусов принимало Красную армию с весьма позитивными эмоциями. Национальная политика в СССР со всеми её очевидными недостатками, несомненно, была куда меньшим злом, нежели списанный с черносотенных лекал агрессивный проект польских властей.
Юрий БОРИСЁНОК,
кандидат исторических наук, главный редактор журнала «Родина»
Специально для журнала «Союзное государство».
Публикация осуществлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ). Проект № 08–01-90103а / Б.
+++
