СОЗИДАТЕЛИ
СТРОИТЕЛЬ МОРОЗ
Сейчас, когда сотрясаются основы нравственности, много говорят о верховенстве души над мирским — и это правильно; но как-то забывается за разговорами, что душа устраивается праведными трудами, деланием добра ближнему…
Мы публикуем очерк о таком устроителе жизни Романе Морозе, который только что вернулся из Нарьян-Мара, где построил школу, отвечающую самым современным требованиям.
Очерк
Однажды раздался телефонный звонок:
— Простите за беспокойство… Я — Роман Марьянович Мороз, был на острове Михайлы Личутина. Можно приехать к вам?
Из скудных архивных справок я знал, что Михайло Личутин, ратман города Мезени, полярный кормщик, в 1789 году погиб на Новой Земле.
И вдруг весть, что незнакомый мне человек вернулся из угрюмой земли, прежде зовомой «Маткой», где в давние поры и упокоился «на долгий отдых» мой дальний таинственный предок.
…И вот в моём дому Роман Марьянович Мороз, белорус из деревни Старинки, что под Минском, но плотно укоренившийся в Москве. Мужик красивый, приглядистый, атаманистого вида, скроен крепко, как говорят в народе — «сбит молотами», больше смахивает на казака-разинца густой смолевой бородою, упрямым выступистым лбом, но в глубоко посаженных, как бы упрятанных глазах тот созерцательный улыбчивый кроткий спокой, что сразу выдаёт человека надёжного, не вертопраха и не московского шелкопёра — продувного бестию, что нынче густо «очервились» в столице. Пришёл, припадая на костыль; оказывается, ногу сломал в последней экспедиции на Новую Землю у Русского Заворота, спрыгнул с яхты на камни и так неудачно, что раздробил лодыжку на десятки осколков, едва собрали и скрепили стальными стяжками. Год опирался на батожок и, когда я при случае спрашивал, дескать, как нога, он отвечал, улыбаясь, безунывно: «Всё хорошо, — и, недолго помолчав. — Правда, кость немного гниёт. Ну, это пустяки. Заживёт как на собаке»…
Роман Мороз отправился на Севера набираться исторического опыта и знаний, заново утверждать места пребывания поморов, чтобы застолбить их на вечные времена, чтобы весь мир знал, что заполярные острова — это древняя русская земля. С чувством духовного праздника и торжества они тащили на плечах пять километров по ледникам Франца-Иосифа огромный обетный крест и установили его, видимый издалека, как русский победительный символ.
Когда сроднишься с тамошней землёю, выхлебаешь в походе не одну чарку морского рассола — и вдруг в душу неожиданно снисходит странное очарование, повязывает с тамошними землями и её насельщиками. Понимаешь, что здесь могли ужиться на многие века лишь люди особого покроя, редкой отваги и сердечного лада.
«Там природа наложила отпечаток и на характер человека, там люди другие, с открытым сердцем, хоть жить им куда тяжелее, чем на Большой земле, но в Поморье простота сохранилась, душевность. Таких людей нынче не найти в Москве… Раньше говаривали: «Море — наше поле». Тяжёлое поле, надо сказать, смертное, хлеб на своей кровушке замешан; это какой надо было характер-то иметь. С одной стороны — податливый, с другой — кремневый. «Море учит, но море и мучит». Неслучайно говаривали: «Кто в море студеном не бывал, тот и Богу не маливался». Я на себе испытал это присловье».
— А какие были самые первые впечатления от Баренцева моря?
— Видите ли, я во многих морях плавал. Южные моря, они, как и южные страны, — всё ярко, красиво, всё для глаз. А северные — для души. Вроде и красок на первый взгляд немного, но так западает в сердце. И уже навсегда… Поначалу была некоторая растерянность, потом восторг большой, не щенячий, а душевный, когда всё внутри тебя радуется, радость такая добрая, радость от того, что ты находишься среди моря. Радость пропадает, когда наступает первый шторм, но приходит страх. Поморы в старину говорили: «Страх опыту учит». На второй-третий день шторма человек чувствует себя спокойней, привыкает, что ли. Я и в шторм спал: ноги в один борт упрёшь, голову — в другой. Минут двадцать поспишь, как убитый, — и хватает. …А со временем, вслед за привычкой, внутренний покой поселяется, уверенность в силах, взгляд распахивается, становится зорким, и тут понимаешь, что и в шторм море красивое особенной, неповторимой красотой. Да, оно суровое, студёное, за час-другой до костей прохватит, необычайно жестокое к человеку и безразличное, но и красивое. Вдруг среди ночи море просветлится изнутри, свет во мраке пучины вспыхнет, вода чёрная, кручёная и внезапно изнутри яркий изумрудный свет.
* * *
Мороз лишь однажды мельком обмолвился, что он — строитель, а я в дела Романа не вникал, и профессия его долгое время как бы оставалась в тени, за пределами нашего общения. Мороз признался: «Я люблю свой труд. Я хожу на работу, как на праздник».
А к труду приучали с детства, вернее, сама жизнь деревенская была так гармонично устроена, что не могла протечь мимо ребенка, как вода сквозь растопыренные пальцы. Отец был шорником замечательным, мог сбрую хорошую шить, коптил мясо сельчанам, за ночь до трёх тонн, и совершенно бесплатно, была у него пасека (тридцать ульев), качал много мёда и в колхозе завёл пчел, был плотник и столяр, ставил дома. Только в деревне Старинки вместе с женой Марией плотник Марьян срубил больше двадцати изб. Работящий был. Лучший отдых для Марьяна — это плотницкое занятие. Пришёл вечером с колхоза и сразу за топор; то двор рубит, то беседку, то вышку, то кухню. Мать работала на ферме дояркой… При звоне топора, при духе сосновой щепы и стружки росли дети. А двор был полон всякой скотины и птицы. И вот с весны — навоз вывозить на поля, и у восьмилетнего Ромки уже стоят у хлева, дожидаючись, крохотные вилы, которыми он помогает отцу сбрасывать с саней скотинье добро; а потом под картошку пахать — и наш Ромка ведёт кобылёнку за узду, а там и сеностав потный, страдный, и отец для Ромки смастерил маленькие грабельки, чтоб сено ворошить; зимой по дрова в лес ехать — у Ромки свой топоришко под его детскую руку. А ещё курам надо натрусить зернеца, гусей пасти по низинкам ополья — Ромка, ступай; поросёнку нарубить мелко крапивы, свекольника, воды из колодца притащить (а скотине для пойла много вёдер надо) иль коз попасти, выручить старшую сестру Марийку — Ромка беги; корову с выгона на двор привести — где наш Ромка? Но ведь и все, на кого обращался детский взгляд — от деда Антона, хромуляющего на костылях, до бабы Зоси и сестричек, — не сидели бездельно, раздирая в зевоте рот, с тоскою глядя в оконце и убивая часы, но трудились, не разгибая спины и не покладая рук, и потому время летело стремительно. Уже потёмки за окном и подушка призывает к себе («подушка — лучшая подружка»), но и ввечеру при керосиновой лампёшке не кончались в семье труды праведные: отец Марьян валенки (сапоги, хомуты, упряжь) подшивает и тачает, бабушка Зося пряжу вьёт на мотовильце, мать Мария свитера из козьего пуха вяжет, тут же и старшие сёстры за уроками…
* * *
Роман Мороз удивительно лёгкий на ногу. Сегодня он за Максатихой у священника, отца Виктора, на Мологе-реке, а через день уже в Воркуте, иль в Ухте, иль на Камчатке. Звонишь по мобильнику, думая, что Мороз на московской квартире, и вдруг голос его доносится из заснеженной тундры где-нибудь от Хальмер-Ю. На сотни вёрст ни живой души, снежная равнина, мороз под пятьдесят и железная коробка вездехода. Хорошо если обойдётся без поломки, иль не застрянет где-нибудь машина в снежной овражине под берегом реки, иль не угодит в промоину …Однажды до Усть-Кары добирались по тундре трое суток, накрыла пурга и двое суток ночевали в «железке», когда за бортом под минус сорок, не видать ни зги, пурга. А сами понимаете, какой тут сон; на одном боку минут десять, да на другом десять, вот и крутишься, будто втыкают в бока иголки, и с нетерпением ждёшь утра, а день полярный с куриный носок, едва пробрезжит, чтобы снова торопливо уйти в непроглядь и мрак.
Звоню по случаю на московскую квартиру, чтобы справиться о здоровье, а отвечает мягкий голос из Усть-Кары, где Мороз строил школу. «Ну как добрались? — кричу изумлённо». «А знаешь, отлично добрались… Ну, правда, небольшая поломка была да пурга застала. Но мужики отличные, быстро справились… Пришлось заночевать. Спать, правда, не стали, иначе не проснёшься, а так всё хорошо».
Чего тут хорошего? — невольно думаю я, вслушиваясь в мягкий голос, и тут же от тёплого смеха, что наплывает на Москву из заснеженной морозной тундры, теряюсь что-то спросить, и Роман тоже стеснительно сопит в трубку, словно бы боясь обидеть меня случайным словом иль попасть впросак. Бездорожица, суровый кочевой быт, постоянный неустрой, жизнь, где приведётся, еда всухомятку, бесконечные вокзалы, аэропорты, гостиницы, все новые стройки с нуля, грязь, сапоги-болотники, сварливые, неуживчивые с похмела рабочие, ссоры и невольные стычки с прорабами и мастерами, глухие обиды, предательства, бараки и общаги. И это счастье для человека, радость и праздник?
«Это же где та Усть-Кара?» — смотрю я на карту и нахожу посёлок у чёрта на рогах, в стране полуночной, у Карского моря, которое в просторечии зовут «ледяной погреб». В какую «лешеву даль» занесла судьба человека.
Спрашиваю:
— И ты не устаёшь метаться по стране? Сегодня здесь, завтра там.
— Вы знаете, не устаю… Наверное, я так устроен, кто знает? …Мне нравится пространство, дорога. Могу сутки быть за рулём. Час посплю — и дальше. Дорога мне в радость.
* * *
В августе Мороз пригласил меня в Нижнюю Пешу. Там фирма «Промкапстрой» строит интернат. Путь от Москвы долгий, утомительный; от Архангельска до Мезени (моей родины) летим на «аннушке», и только коснулись колёсами земли — тут же выскочили и побежали в другой самолёт, уже поджидавший нас. Вот и помахал я рукой милой родине, где так редко бываю ныне. Только и глотнул родного воздуха — свежачка, опёрся грудью на ветер-полуночник, налетевший с Белого моря. Здравствуй и прощай…
Лениво ползут под крылом гривки ельника по берегам речек и озёрин; малоземельская тундра окрашена в рыжее, жёлтое и зелёное, частые проблески воды в торфяных чашах, и ни живой души внизу, ничто не напоминает присутствия человека — ни лесовой избушки, ни рыбачьего стана, ни тропы-тележницы. Мотор как-то надсадно ревёт, чихает, кашляет, погремливает, словно внутри его болтается пустая консервная банка; весь корпус летающего клёпаного ящика дрожит и пульсирует, и это нервное напряжение самолёта переходит в нас. Летят женщины, дети, старухи; среди них Роман Мороз выглядит монументально, недвижно, как Будда, и лишь тёплая, какая-то мечтательная, улыбка не стихает на смуглом лице и в карих глазах.
Нижняя Пеша — поморское село о край бесконечного морошечного и клюквенного болота. По вёснам, когда летят на север гуси тысячными стадами, неба не видно. Как и все местные селения, ставлено неурядливо, в избах нет той родовой крепости, вечности, какой отличались прежде дома по Пинеге и Мезени. С лесом в тундрах всегда было туго, рубили житьё из тонкомера или плавника, выкинутого на морской берег, и всё же по многим приметам видно, что Пеша не умирает, упирается из последних силёнок, как забитая покинутая кобылёнка, нестерпимо хочет жить. И как свежие мазки на унылой картине — новые дома с широкими окнами, детишки на улицах, моторные лодки на реке, магазины, пусть и старенькая, но школа, пышный пахучий хлеб, редкий по вкусу, который выпекают только на Северах.
И вот местный администратор Леонид Корытов, человек сметливый, поклончивый Поморью, затеял под прикровом окружной власти интернат. Вернее, замыслен был давно и наверняка с добрым чувством, но стал исполняться как-то безобразно, неумеючи, словно бы одно желание было у наезжих — закопать побольше денег: наотливали бетонных монолитов, торчащих ныне посреди деревни, как зубы динозавра, и, заморозив стройку, пропали навсегда. Да мало ли нынче чего утрачено, пущено в распыл, словно невидимый безжалостный пожар прокатился по России, — не здесь перечислять. Так, может, и смысла нет ковыряться в северных болотах, ворошить пропавшее, будить уснувшее, раздувать угасшее, ища на пепелище золотинку живой искры?
«Смысл есть, и большой… За Северами будущее, сюда неизбежно перекинется весь русский интерес, здесь неисчислимые богатства, в этой земле лежит вся таблица Менделеева, но к освоению надо приступать неторопливо, основательно, без горячки, чтобы снова не напороть всякой чепушины, с расчётом на столетия…Но и не медлить. А для этого нужны люди не наезжие, но коренные, — раздумчиво говорит Мороз, оценивающе глядя на стройку; стучат молотки под низким мглистым небом, звенят пилы, прищёлкивают топоры, мужики сноровисто ползают по стропилам, покрывая крышу тёсом, по которому скоро ляжет черепица. — Да, пока дела наши вроде бы в глаза не бросаются; там баня, там пекарня, там школа, там интернат, но с чего-то надо начинать, чтобы в людях жила уверенность, что их не забыли, не кинули умирать на краю света. Малые дела для местных порою куда важнее огромных государственных планов. И это правда… Пока великие замыслы гуляют по высоким кабинетам, многие деревни и без пожара повыгарывают. И потому для этих мест каждая стройка — это грандиозная затея, о ней знают во всех уголках тундры, ждут с нетерпением её завершения. Это как костерок, пусть и крохотный, посреди заснеженной тундры, где можно обогреться и спастись…»
Для меня стройка — это остов здания, похожий на хребтину ободранного зверя, горы вывернутой земли, хлама, котлован с блёстками воды на дне, штабеля пиломатериалов, и сквозь этот хаос, пока худо, проглядывает тот тёплый красивый гостеприимный дом, куда сьедутся на зимнее житьё детишки с ближайших деревень. Но для Мороза картина выглядит цельной и ясной: он строитель — не самоучка, «от сохи», каких много бродило, бывало, с топоришком за опояской, что строили обе столицы и все губернские города, правда, и среди них находились мастера замечательные, самородки топорной работы. За плечами у Романа механический техникум, армия, два института и десятки строек в сложнейших условиях России, он строитель артельной выучки, что-то учёл из предпринимательских заповедей девятнадцатого века, но организация дела совершенно новая, когда плотник (прежде «всему голова») нынче числится уже на десятых ролях, на подхвате. Сегодня в цене слесари, монтажники, плиточники, отделочники, сантехники, электрики. Их приходится не только искать по России, но и учить ремеслу. А интернат в Нижней Пеше современной выкройки, «цивилизованный», какие нынче строят в Москве и Питере, из новейших материалов. И всё от гвоздя до шурупа и розетки (панели, доски, утеплитель, брус, железные конструкции, цемент, краска, сантехника, котельная, трубы, кухня, посуда, мебель, телевизоры, светильники, плитка отделочная, линолеум, черепица, а всё вместе — это сотни наименований) надо завезти железной дорогой до Воркуты и Архангельска, а оттуда иль на барже вокруг Канина мыса, иль по зимнику через болота (а это с полтысячи вёрст), через десятки рек и ручьёв, который сам же и проверял Роман каждый раз, не единожды попадая через тундры на вездеходе иль большегрузном «Витязе». А путь через болота надёжно встает лишь к концу января, и навигация морем короткая, чуть зазевался — и ушёл под снег.
Но взялся за гуж — не говори, что не дюж; тут некогда впадать в уныние, за короткий день нужно всё уладить, просчитать с прорабом, мужиком толковым, приехавшим с Магадана, проверить график и «фронт работ», довольствие на кухне, где столуется артель, общежитие, потолковать с хворыми и унылыми, всем ли обеспечены, нет ли нареканий на мастера и прораба, напрасных убытков, да не обижают ли с оплатой.
А гендиректора рабочие ждали, как манны с неба, как некий внекалендарный праздник, ведь должен Роман Марьянович привезти «денюжки» в портфеле (и он действительно привёз), подсказать, если что не так, ободрить иль похулить… Завидев Мороза с крыши, разносится по дому шумок: «Марьяныч идёт», — и сразу цигарки долой, бойчее начинают позвякивать топоры, торопливее стучать молотки — де не спят работники и дело своё знают и споро ведут…
Но таких строек четыре, да в заводе пятая и за каждую ты в ответе, как и в ответе за фирму, её достоинство и честь, за рабочих и их семьи, что доверились тебе.
Не успели толком обжиться, как вдруг звонок из Нарьян-Мара от замгубернатора. В Усть-Каре сгорел генератор, посёлок остался без света. Роман Марьянович, беда, выручай! Месяц до морозов, а у тебя связи налажены, твои строители в посёлке, до Воркуты поездом, а там через тундру с перевалкой… «Ну что ж, надо — так надо, — без промешки отвечает Мороз, мысленно представляя путь в полтыщи километров через болота, словно бы заранее был готов к худой вести. И уже мне: «Простите, лететь надо, никуда не деться. Проблема серьёзная, но решимая. Как бы пригодилась сейчас железная дорога на Хальмер-Ю, которую новые хозяева так варварски разобрали в девяностые годы. Какая у них была страсть всё разрушать ради собственной, пусть и временной, выгоды. Шахты закачали водой, город обезлюдили, совсем мёртвый город стоит, и вот сто километров псу под хвост».
* * *
…Поговорить удалось только в Нарьян-Маре. К питью не тянуло, но по рюмке белой приняли под рыбу. Две койки в номере, телевизор, в окне темь. Спать рано. В такие минуты как-то расслабляется человек и душа у него даёт течь, тянет к искренности, исповедальности, хотя никто за язык не тянет. Но между людьми вдруг протягивается струна приязни и давай тонко подгуживать в лад сердцу. Поначалу мне было грустно, как вроде бы что-то оборвалось внутри. Мороз понял состояние, утешил:
«В Пешу ещё слетаем. Ну, так получилось».
«Значит, не судьба, — согласился я. — Всегда находится какая-то прорешка, куда чёрт клешнятую лапу свою суёт. Как ни конопать её, сколько ни суй пакли, но в этом месте слабина, и она всегда обнаружит себя. Вот говорят, не строй здание на песке — обрушится. Или: всякий дом, разделившийся в себе, не устоит. Что значит — разделившийся? Это значит, что дом дал трещину, дом в широком смысле, и ой как трудно залатать её, замазать цементом. И всё пойдёт нараскосяк».
«Прежде чем вбивать клинья, надо подумать, какой будет результат».
«Всё так двойственно… Средь плотников в ходу было присловье: «Не клин бы да не мох, плотник бы сдох». С одной стороны, без мха не уладить топорной работы; ведь когда на срубе сидят мужики, то всё вприщурку и вприглядку, куда топор выведет. А рука вдруг и даст косину; иль с похмела, иль дерево креневое, косослойное удалось, аж топор отскакивает, иль сук на суку — и тогда на скол вдруг пойдёт, и тут «клин да мох» в помощниках плотнику. С другой стороны — это ловушка для нерадивого, она улавливает в свои тенеты халтурщика, толкает его на работу «абы как», спустя рукава, только бы венцы не раскатились».
Отчего я так донимаю человека, как дознаватель? Он устал, он только что из администрации, там решали, как Усть-Каре помочь. Чего я хочу добиться от Романа, каких признаний?
«А совесть надо иметь… Хотя в любом случае «клин да мох» постоянно приходится использовать. Бывает, проектировщики накуделят, иногда обстоятельства возникают, когда приходится с чистого листа начинать. И надо профессию любить. Как сказал один знакомый: «Вот представляешь, мы с тобой обернёмся к концу жизни и удивимся, сколько построили школ, домов, больниц. А прокурор обернётся и скажет: сколько людей я за жизнь свою посадил за решётку». Ну, это шутка, конечно. Наша профессия благородная, ведь плотником был сам Спаситель».
— Но огрехи случаются?
— И огрехи бывают, чего скрывать. Но тогда совесть болит.
— А что случается с предпринимателем, когда он забывает о душевном, о духовном? Берёт, к примеру, к себе на работу человека, выжимает из него все соки, а после выгоняет на улицу даже без выходного пособия.
— Это страшное явление, хотя встречается реже, чем было лет пять-семь назад. И случается, наверное, от безверия.
— Да нет, русские люди и козыряют своей русскостью, в церковь ходят, причащаются, на исповеди бывают, на каждую маковку крестятся. А выйдут только на паперть, и вся православность с них, как шелуха.
— Я думаю, что такой человек пытается молиться и Богу, и мамоне. У него два Бога. Это двоеверцы. А Христос чётко сказал, что богатые не войдут в царствие небесное. Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко. Богатые люди, если они нравственные, они в любом случае понимают, что деньги, которые они скапливают, это не совсем их деньги, даже и вовсе не их, но через этих людей Господь Бог распоряжается. Деньги Бог дает богатым нищих ради. А так куда деньги-то, в гроб себе положишь? Так у гроба таких кошельков нет. Скупые да жадные пусть заказывают баль-шо-ой гроб себе. Есть возможность — так хоть какое-то добро сделай. А тем более нынче, когда страна в разоре. Это телевидение нас приучает, что кругом одни хапуги. А на самом деле добрых людей в России много. Православных, национально мыслящих предпринимателей. Они разрозненные — это да, они друг друга не знают, не знают, куда применить силы, но их много. Им пытаются навязать идеологию, что на Западе распространена: живи в своё удовольствие, живи одним днём, хапнул — так всё твоё. Если ты человек верующий, то ты меру должен знать. Человек получает нравственное удовлетворение, когда делает доброе дело. Он этим себе помогает в первую очередь, душе своей.
— Нынче распространено в московской среде, что незачем помогать слабым, это только потворствовать их лени. Дескать, деньги валяются под ногами, только ленивый не поднимет их. Дескать, нынче равенство возможностей. И если у тебя много денег, то, значит, Бог мирволит тебе за твои достоинства…
— Знаете, богатство — большое искушение. У человека меняется психология, он представляет себя избранным, у него к себе завышенные оценки. Я зла не желаю таким людям, но Господь им приберег такие испытания, о коих они и не помышляют. Конечно, очень сложно посмотреть на себя со стороны, но ты старайся видеть себя со стороны, как ты выглядишь в чужих глазах. Когда человек считает, что он всё может, ему всё дозволено, он пребывает в гордыне, он сам себя поднимает над всеми. Но другие-то видят, что в нём ничего не изменилось, каким он был, таким и остался, и сразу возникает отчуждение… Денежная болезнь посещает абсолютно всех. Могу сказать точно: верующему человеку проще с ней бороться, хотя и атеисты тоже могут. Только им труднее… По себе знаю. У нас в семье все были верующие и только один я, хоть и крещёный, долго оставался атеистом… Как говорил один афонский монах: «Глаза наши, как спруты. Люди всё готовы ухватить глазами». Так и желания человеческие. Надо знать меру, во всём себя ограничивать, это самый действенный способ избежать денежной болезни. Надо прислушиваться к своему сердцу, как себя ведёт, что советует. А равенства возможностей никогда не было и не будет. Ведь люди все такие разные и в разные обстоятельства они неожиданно попадают, и оттого, что равенства возможностей нет, для стирания этого неравенства Господь и даровал нам совесть, доброту, жалость и любовь.
— На ваш взгляд, Роман Марьянович, каково будущее России? Как побороть эту ситуацию воспевания греха?
— Вопрос сложный и одновременно простой. Вот взять Белоруссию. После распада Союза мы буквально у пропасти стояли. Свалились бы — и всё, не выбраться из ямы… И вот появился Лукашенко. Это для нас промысел Божий. Казалось бы, изначально он не был великим политиком, и задатков таких он и сам, наверное, в себе не чуял. Простой человек из деревни, из самых низов… Но Бог разглядел его и подтолкнул: «Действуй, сынок!» Лукашенко любит свою родину и свой народ, он — не стяжатель, не стремится к личному обогащению. Вот и всё, что требуется от хозяина страны: чистота помыслов…
Не надо стремиться к личному обогащению, а всё остальное встанет по своим местам. Причём чётко должна быть выверена вертикаль власти от президента до самого нижнего уровня. Нужна чистка по нравственному, моральному кодексу, ибо много хороших людей в управлении Россией, но их ввели, втолкнули в порочный круг, и они не знают сейчас, как из него выбраться. Рыба гниёт с головы, а любой организм выздоровеет, если мозг здоровый… Главное не экономика, а выздоровление духа. А всё остальное вытекает из устроения души. Тогда и дьявол будет бессилен.
Для России союз с Белоруссией — это великий исторический шанс, но, увы, враждебные силы не хотят обьединения. Да, Россия нынче в тяжёлом положении, да, много неурядиц, да, мы в новой ситуации, которую надо понять и освоить, но, если сейчас её принять, как неотложное и несомненное, как данность, тогда все организующие силы нации будут соединены, закончится раздрай, и Россия воспрянет. А то, что она возродится, — это несомненно, как дважды два — четыре.
— А какая у тебя мечта?
— Построить туристический центр на островах Франца Иосифа. Это удивительная по дикой красоте русская земля. Надо, чтобы все чужаки, приплывая, знали, что это тоже Русь, чтобы не было у них соблазна здесь отщипнуть и там откусить. А намерения такие есть… И нашлось бы много людей приехать сюда, подивиться. А опыт строительства в экстремальных условиях у нас есть.
* * *
Утром мы отбыли в столицу. А через три дня Роман Мороз уже был в Воркуте…
Владимир ЛИЧУТИН
+++
