Rambler's Top100

 

 



Главная --> Содержание номера (октябрь 2009 г.) --> Трамплин

НАШ ВЕРНИСАЖ

 

Алексей и Сергей Ткачевы:
Беларусь — наш трамплин

На премию Союзного государства в области литературы и искусства за 2009–2010 годы от России и Беларуси выдвинут цикл живописных произведений «Родная земля» народных художников СССР Алексея и Сергея Ткачевых

 

Братья Ткачевы, произведения которых представлены в крупнейших музеях России, а также в собраниях западных коллекционеров, — явление уникальное в русском искусстве. Уроженцы тютчевских мест на Брянщине, Сергей Петрович (родился в 1922 г.) и Алексей Петрович (родился в 1925 г.) Ткачевы воплотили своим искусством живую нить традиции, идущей от великанов XIX века — Александра Иванова, Сурикова, Репина и от Аркадия Пластова, — в XX.
Сегодня художники отвечают на вопросы корреспондента «СГ».

 

-Интересно узнать, где же таятся корни художественных наклонностей братьев Ткачевых, художников в вашей большой семье вроде бы не было?
Сергей Ткачев. Ориентир в жизни дала нам родная Брянщина, знаменитая тютчевская сторона. Отец наш заведовал в Овстуге первым социалистическим клубом по ликвидации неграмотности, всю классику перечитал. Мама, Мария Васильевна Ткачева, была удивительной рукодельницей — её подвенечный наряд находится в Музее народного искусства в Москве. Нашей родиной был Советский Союз, который дал нам всё. И Суриковский институт, и Третьяковскую галерею. А гражданами своей страны мы стали в годы войны.
Алексей Ткачев. Рисовать начали в художественном кружке бежицкого Дворца пионеров, в пригороде Брянска. Педагоги у нас были божественные — Владимир Иванович Влазнев окончил Академию художеств. Мы воспитывались на конкурсах, и на одном из них, проводимом журналом «Юный художник», я удостоился первой премии. Так и оказался в Московской художественной школе, в которой сформировалось целое поколение художников, ставших гордостью советского искусства 60‑х годов.

— Как создавался цикл картин «Родная земля», который выдвинут на премию?
С. Т.
Родная земля вскормила нас, наделила соками жизни, если бы не она, мы не стали бы художниками. Отдавая долг, старались воспеть её как сыновья. Одна из картин так и называется — «Родная земля». Время — 70‑е годы. Молодые люди идут по мирному полю, которое вспахали, и любуются всходами ржи. Это очень радостная картина, она написана в ярких зелёно‑голубых тонах. К сожалению, я давно не видел эту работу, она находится в музее Ужгорода. «На родной земле» — здесь изображена Люба Пакетова из тверской деревни Подол. Из знаменитой семьи Пакетовых, у которых было 13 детей. Почти всех вы видите здесь. Эта картина перекликается с «Маем 45‑го года», которая создана на Брянщине. Вы видите сад в Овстуге. И солдата, который пришёл с войны, у него нет руки. С одной стороны, трагедия, человек стал инвалидом, а с другой — яблони цветут, красота кругом необыкновенная, дочка прижимается к отцу, рядом сынишка с косой стоит — ради этого он воевал. «Ради жизни на земле», говоря словами Твардовского.
На тему «Они сражались за Родину» у нас написана целая серия картин. «Русское поле» родилось тоже на Брянщине. Помню, в 86‑м году на юбилее выступала Клавдия Михайловна Полякова, которая была председателем колхоза в далёком 43‑м году. «Освободили, говорит, от немцев землю, ни мужиков, ни техники, ни лошадей, а меня председателем выбрали. Собрала я бабью бригаду, правда, был ещё инвалид Иванчиков без ноги, впряглись мы и вспахали поле, полив его своим потом и слезами». На нашей картине молодая Клавдия Полякова — в центре. И «Прости-прощай, родимый дом» связана с Брянщиной. Так и мать наша провожала на войну троих своих сыновей (всего у неё было 10 детей). Я и Василий вернулись, а Серафим погиб. А на картине в открытую дверь избы из-за снопов видно, как уходят солдаты. Один на минуту забежал к себе домой, обнял детей и сейчас тоже уйдёт.
А картина «Товарищи» — автобиографична. Под Великими Луками меня тяжело ранило, и мы втроем — кто в руку ранен, кто в грудь, обнявшись и едва передвигая ногами, брели по минному полю. «Дорогами войны» — здесь видим колодец с журавлём, мать только что достала два ведра воды и оказалась в гуще солдатской колонны. Рядом с ней женщина с младенцем. Короткая передышка для солдат. Один пьёт воду из ведра, другой несёт пулемёт, а третий взял на руки ребёнка, чтобы таким образом ощутить связь со своей семьей. Картина «Вернулся» — типичная сцена послевоенных лет. Сидит парень молодой с медалями, допустим, это я, меня так же встречали. Тут бутылочка водки, и мать, она грустна, хозяина-то не видать. Хозяина-то нет, у неё чувства сложные, она и счастлива, что сын вернулся, а с другой стороны, думает о том, кто не пришёл. Эту серию у нас приобрёл коллекционер Алексей Ананьев, который строит Музей русского искусства в Москве. Хотели купить для музея на Поклонной горе, но, как всегда, не нашли средств. И, интересная штука, когда мы писали эти картины, меня нашла награда. В 2005 году, через 60 лет, мне вручили медаль «За отвагу».

— В вашей жизни многое связано с Беларусью, скажите, у фронтовиков есть какой-то особый взгляд на национальный вопрос?
С. Т.
Сейчас много болтают об интернационализме, а до войны, когда я учился в Витебском художественном училище, мы этого слова практически не знали, но жили очень дружно. Когда началась война, мы, наверное, дней 10 провели под непрерывными бомбёжками. Тогда и увидели впервые немецкие «юнкерсы». Когда немец стал подходить к Витебску, первым делом побежали в военкомат, но нам сказали: «Уезжайте как можно скорей, немец уже взял Минск». В Витебске оставалась девушка старшего брата Виктора — Нина Трус, сам он уехал раньше. Её деревня уже была у немцев. Я взял её с собой в Брянск, ещё прихватил Антона Черника из Минска и Валю Володько из Бобруйска. Отец устроил всех нас на завод, жили мы в Бежице, и, конечно, больше всех был счастлив Виктор. Он женился на Нине, и после войны они вернулись в Беларусь. Виктор был одним из организаторов Института криминалистики в Минске и первым его директором. В Минске же окончил юридический институт младший брат Василий и был направлен на работу в Свердловск. Четверо детей Виктора живут в Беларуси.
Белорусы и русские единого корня люди, одна нация… Наши родители с 46‑го по 52-й год жили в разорённом селе Низок Узинского района Минской области, Виктор туда позвал их к своей тёще. В захудалой деревне, где люди сами были полуголыми, приняли наших стариков, дали им угол, кусок земли, отношение было очень хорошим, мы там заимели много друзей.
А. Т. В Беларуси я делал свой институтский диплом. Получилось так, что Василий в армии тяжело заболел, приехал к родителям в Низок и без присмотра быть не мог. Падал в обморок по несколько раз в день. А так как я вышел уже на диплом, решил, что собирать материал поеду в Низок. Всю весну писал этюды к диплому — всю деревню запечатлел, всех домашних в том числе.
С. Т. Когда мне вручали медаль в Кремле, предложили выступить. И я сказал: «В войну не спрашивали, сколько тебе лет, молодой ты или старый, партийный или беспартийный, верующий или неверующий, какой ты национальности, в одинаковой степени все были ответственны за судьбу Родины, горе объединяло всех, как же не хватает этого единения в наше время». И потом, на банкете, напомнил, что на войне искусство тоже сражалось. Сразу же появилась песня «Вставай, страна огромная!» Александрова, плакат «Родина‑мать зовёт!», «Седьмая симфония» Шостаковича, знаменитые картины Дейнеки «Оборона Севастополя» и Аркадия Пластова «Немец пролетел». Картину Пластова Сталин брал с собой на Тегеранскую конференцию.
А я, так получилось, именно на войне выучил почти всего Есенина. В полевой сумке был блокнотик с его стихами. Помню, старый солдат попросил: «Ну-ка, прочитай про суку, которая «семерых ощенила», как хорошо у него сказано, сколько тут правды!» Есенин был с нами рядышком, так что не верьте болтунам, которые говорят, что на войне только «ура-ура» было, и «Штрафбату» не верьте, это безобразие! Штрафники никогда не командовали штрафбатальонами! У меня на фронте был друг, который водил штрафников в бой. И у этого командира было много наград.
И ещё — в «Штрафбате» показали примитивного попа. Сейчас как-то стесняются говорить, но в 42‑м году перед боями солдат действительно благословляли попы. И комсомольцев, и некомсомольцев. Когда мы шли под пулю, перед смертью все были равны. И наш поп говорил: «Не сдавайся ты смертушке лютой», и мы не сдавались, хотя все были там, рядом с ней. В конце 42‑го года попа демобилизовали, и он писал нам письма — «Чада мои, бейте супостатов!»
Помню, знакомый священник пригласил нас на праздник тысячелетия Крещения Руси. Алексей первым приметил там митрополита Тверского и Кашинского: «Смотри, какой поп хороший, с орденами Красной Звезды и Отечественной войны, да ещё с церковными. И у меня на груди были планки военных наград. Митрополит увидел, подходит и сразу спрашивает: «В какой дивизии воевал?» «В 21-й гвардейской стрелковой дивизии 5‑го гвардейского отдельного пулеметного батальона прорывного действия», — отвечаю. А он: «Одна дивизия, мы же вместе воевали!» Мы обнялись, налили коньяку. Алёша набросок сделал, а митрополит благословил нас на создание полотна «Тысячелетие Крещения Руси».
Национальный вопрос… У меня первый командир роты был лейтенант Насыров, татарин, второй командир лейтенант Кибурия, грузин, со мной воевали лейтенант Твердохлеб, украинец, лейтенант Огнетов и политрук Атаманов — русские! А с поля боя меня, окровавленного, выволокла белорусская девушка Вера Ярчак. Родом она была из-под Минска. Притащила меня в баньку, набитую ранеными, и разрезала гимнастерку. А у меня слёзы сами текут, повреждена правая рука, а без неё художнику никак. И Вера, которая была всего на два года меня моложе, ей было восемнадцать, привела меня в чувство: «Ну, чего ревёшь, можешь
ходить, сматывайся, пока по другой руке не стукнули!» Я и пошёл (картина «Товарищи»). А повар у нас был украинец…

— Как вы считаете, почему не прекращается спор между славянами? И удаётся ли вам с братом обходиться без серьёзных раздоров друг с другом?
С. Т.
Видите ли, мы с Алексеем Петровичем представляем невероятный блок коммунистов и беспартийных; как его ни агитировали, он даже пионером не был, а я и сейчас коммунист, что скрывать. И рассуждаю так: если бы князь Владимир Красное Солнышко не крестил Русь, были бы мы до сих пор древлянами, вятичами, дреговичами, подобно сербам, хорватам и прочим, живущим на Балканском полуострове. А мы единая нация, и Киев для меня — «мать городов русских», как Беларусь — настоящая родина.
А. Т. Племянник пишет нам, что в селе Низок под Минском строится картинная галерея, туда уже взяли материалы о Ткачевых, Павлике Трусе. И мы с удовольствием дадим туда столько работ, сколько попросят, и никаких денег не возьмём, потому что считаем Беларусь трамплином, с которого нам удалось сделать прыжок в большое искусство. Именно в Беларуси мы стали содружеством братьев Ткачевых, которые работают на полном доверии друг к другу, а все наши споры, порой очень острые, имеют творческую природу.
С. Т. Мы вообще-то мечтаем сделать белорусскую выставку периода 1947–1955 годов, разве можно забыть, как мы приехали в Минск — за душой ни копейки, и к нам отнеслись со вниманием. Директор музея сразу купила у нас картину за 18 тысяч рублей. Помню, как я вёз эти деньги в Низок к отцу и очень волновался, что надо было идти через лес. А отец, между прочим, никогда не считал нашу специальность серьёзной: «Сынки, это хорошо, что вы не хулиганите, рисуете, но надо же и деньги зарабатывать. Хорошие бы токаря из вас вышли, я бы вас научил».
А. Т. И когда Сергей принес ему эти 18 тысяч, он не поверил — «украл, говорит, надул кого-то, где ещё можно такую сумму взять», а потом, как увидел, какова она, наша работа, стал нам позировать. Помню Минск 1951 года — весь в лесах, немцы строили, и всё-таки нам дали комнату 9 метров и мастерскую 40 метров в мансарде. Мы сразу забрали к себе родителей, и именно с этой мастерской началась наша творческая жизнь. Мы сразу стали членами правления Союза художников Белоруссии, руководили молодёжным объединением, принимали у ребят экзамены в училище.
С. Т. А однажды, когда я в ранге председателя Союза художников России прибыл в Минск на съезд, у коллег случились трения. У меня с собой был подарок — шикарный чайный набор из Вербилок. Я им и сказал: «Вот, дарю… Как заспорите, садитесь, чайку попейте, и в добром здравии договоритесь обо всём».
А. Т. Когда мы приехали в Минск, одно издательство доверило мне сделать иллюстрации к поэме Щипачёва «Павлик Морозов», переведённой на белорусский язык. За основу я взял портреты низовских ребят, позирующих у костра. Принёс редактору первую серию эскизов, сейчас они в Третьяковке, к слову сказать, а у него сидел его витебский учитель Лев Маркович Лейбман. «А ну-ка, покажи, — говорит, — фамилия знакомая». Посмотрел: «Ну, что ж, вы прирождённый иллюстратор, чувствуете лист». Книжка вышла большим тиражом, а потом мы сделали цикл иллюстраций на станковых листах. И они экспонировались от Беларуси на Всесоюзной выставке в Третьяковской галерее. А последняя наша выставка в Минске была в 55‑м году. Мы выставили в Академии художеств картины: «Самолёты летят», «У колодца», «Подруги». И были выдвинуты белорусским правительством на медаль «За трудовое отличие».
С. Т. У нас хранится большая портретная серия из деревни Низок и чудо-деревушки Голоцк под Минском. Там в огромных количествах написаны чудесные «Олеси» и «Янки». Мы мечтаем сделать отдельную выставку в Низке. Храним эти вещи как золотой фонд в своей мастерской.

— Скажите, можно ли назвать новой традицией открытие таких музеев, как музей братьев Ткачевых в Брянске?
С. Т.
Знаю, что личные музеи художников есть в Орле, Ханты- Мансийске, Липецке, Рязани, Вологде. И это замечательно, а то в Москве и Ленинграде обжираются культурой, а провинция на голодном пайке. С Брянском мы никогда не порывали связи. Сделать музей мне предложил директор Брянского машиностроительного завода, когда я был ещё депутатом Верховного совета России. На этом заводе, бывшем «Красном профинтерне», работала вся наша семья. Тогда не сложилось, но на исполкоме в Брянске приняли-таки решение сделать музей братьев Ткачевых, да из-за перестройки дело затянулось. И вот в 1995 году меня, наконец, пригласили — «подбирайте здание». Мне приглянулся домик в стиле модерн, который когда-то построила княгиня Тенишева для бухгалтерии своего железоделательного завода.
В музей мы отдали 250 работ, среди которых были наши детские рисунки. Сейчас работ в два раза больше, каждый год фонды пополняем. Заведующая Анна Васильевна Закатова — великолепный работник, когда выяснилось, что здание нужно реставрировать, она сделала всё возможное. И новый губернатор Николай Васильевич Денин оказался человеком дела, в течение года сделали пристройку, отреставрировали фундаменты.

— Чем объясняется такой интерес к вашей живописи в Китае? Ваши картины, если не ошибаюсь, помещены даже в китайском букваре?
С. Т.
Поклонники из Китая постоянно стали бывать у нас после посещения нашей мастерской китайским послом. Кроме того, в Китае вышла блестяще изданная книга-альбом «Братья Ткачевы». А про «ах, квадрат Малевича!» я вам вот что скажу — всё это очень надуманная вещь. Режиссёр Таиров знаете, с чем сравнивал авангардное искусство? С известной кучей …, но — фиолетового цвета. Все начинают удивляться: «Надо же, фиолетового!» И люди уже устали от этого «искусства», особенно на Западе. Вы, может быть, удивитесь, но с начала перестройки государство не приобрело ни одной вещи у нас. А вот здесь сидел Рой Джонсон, музейщик из Америки, из штата Юта, замечательный мужик, так мы ему 300 работ продали. Многие наши работы, например, «Тысячелетие Крещения Руси», на Тайване, в Тойбее, там есть огромный
7-этажный музей в виде дракона, так в него забрали и все рисунки к этой картине. Много работ купил известный музейщик из Турина.
Вообще, если бы не иностранцы, мы бы давно окочурились. Помню, в 2005 году дали нам правительственную премию, хорошие слова сказали. И я подошёл к высокопоставленным чиновникам из Министерства культуры: «Спасибо за премию, но в прежние времена в этом случае обязательно приобретались картины в музеи». Именно так попали в Третьяковскую галерею «Между боями» и «Матери», всего у нас там 56 вещей. «У нас нет денег», — ответили мне. Вот так, а на «квадраты» у них деньги есть, конечно…

— Вы оба преподаете в Суриковском институте, а Алексей Петрович уже более 35 лет руководит творческой мастерской. Расскажите, что происходит сейчас с молодёжью, желающей стать художниками?
А. Т.
К сожалению, профессионально с каждым годом ребята делаются слабее. Школа мельчает, но мы ведём с этим борьбу, стараемся брать тех, кто широко мыслит, и не только реалистов. Но так как дела идут всё хуже, боимся, что Суриковский институт вообще рухнет. Уже ликвидированы, в отличие от глазуновской академии, занятия по копированию картин в Эрмитаже и Третьяковской галерее. Ужасно, что исчезает интерес к художеству у мужчин, одни девчонки приходят, а это страшно тяжёлая штука. Сил надо тратить — как сталевару. Вот мы придём, бывало, к Пластову — учились вместе с его сыном Николаем: «Аркадий Александрович, посмотрите работу нашу». — «Дак чево, можно поглядеть. Этюды есть?» — «Есть!» Приносишь этюды: «Вот 50 этюдов, много?» — «Нет, мало! А ишшо есть?!» Мы говорим: «Нет». «Запомните, картина — это такая животина, которую если завёл, так кормить надо. А кормить её надо этюдами». И когда мы приехали на его похороны в Прислониху, мы увидели, сколько у него этюдов. Вот такие горы, и не на подрамниках, а на одних холстиках.
С. Т. Помню, мы делали выставку Пластова и Конёнкова в Манеже, вот это было событие! Эпоха целая прошла перед глазами. Мы с сыном Пластова Николаем отбирали работы, и чего только не увидели! Аркадий Александрович был нашим духовным отцом, и Николай знал об этом. Когда художник умер, он сам принёс нам три этюда отца. Именно Пластов поддержал нас на выставкоме, когда нашу картину «Матери» назвали «несоветской». Кто-то нашептал Фурцевой, что мы искажаем образы русских матерей… Аркадий Александрович первым благословил нас на эту картину. И на выставкоме подошёл и поцеловал каждого из нас. А членам выставкома сказал: «Ребята, вещь-то вот какая, ой какая!..»

— Какую проблему вы могли бы обозначить главной в сегодняшнем изобразительном искусстве?
С. Т.
Нужен закон об изобразительном искусстве. Помните, как на съездах мы критиковали «культуру по остаточному принципу». Батюшки мои, если б нам сейчас эти три процента… Ведь у нас был свой Мытищенский завод монументальной скульптуры, там была масса предприятий, промыслы, ежегодная прибыль составляла 17 миллионов рублей. Мы сами заключали договора с художниками, 50 процентов давал Минкульт, а 50 — наш художественный фонд. Мы строили мастерские, организовывали выставки. Если заглянуть в историю, увидим, что ежегодные выставки «Мира искусства» устраивались меценатами, но мало кто знает, что Русский музей мог называться музеем Александра III. И если сейчас мы так боготворим царей, то давайте учиться у них отношению к искусству.
В этом году кое-как отметили 125-летие Академической дачи, которая создана была по инициативе Ильи Ефимовича Репина. В царские времена здесь перебывал весь цвет русских живописцев, в годы революции всё исчезло, но после 47‑го усилиями интеллигенции Дачу восстановили. Художники получили возможность на полном обеспечении жить и работать здесь по два месяца, поток не прекращался круглый год. А в этом году летом не было потока — разве можно терять такие очаги культуры?! Не поддержит художников государство, нам всем будет плохо.

Беседу вела
Нина КАТАЕВА,
Академическая дача
Вышневолочковского района
Тверской области — Москва

 

Курсы валют ЦБ РФ

 

Информеры - курсы валют

Погода в столицах