Rambler's Top100

 

 



Главная --> Содержание номера (март 2009 г.) --> Юбилей

ЮБИЛЕЙ

 

ПОСЛЕДНЯЯ КНИГА ГОГОЛЯ
«Выбранные места из переписки с друзьями» и их судьба

 

200-летие со дня рождения Гоголя — праздник всех славянских на-родов, в том числе и народа Белоруссии. Гоголь не раз проезжал по белорусской земле, направляясь в Европу и возвращаясь из неё на родину. Он проезжал её города и селения, где жил иa живёт скромный и отважный народ.
Гоголь чтил архиепископа Белоруссии Георгия Конисского. Георгий Конисский был сторонником воссоединения униатов с Русской православной церковью и обратил в православие 100 000 человек. Много лет живя в Европе, Гоголь остался приверженцем православия, которое до сих пор объединяет Россию и Белоруссию.
Религии свободы, исповедуемой Западом, поощрявшей эгоизм и идею равенства человека и Бога, Гоголь предпочитал религию долга — в противовес эгоизму, — ставящей выше всего жертвенность и общее благо.
И об этом его книга «Выбранные места из переписки с друзьями», которая сегодня читается как предвидение проблем и угроз ХХI века.

Поразительна судьба этой книги. Её называли «падением» Гоголя, «крушением», потерею гениального художника для литературы, а самого автора чуть ли не сумасшедшим.
С. Т. Аксаков даже сравнивал «Выбранные места» с дневниками героя «Записок сумасшедшего».
Стойкое неприятие этой книги со стороны «передового» общественного мнения держалось за нею почти весь XIX век.
Были, конечно, и исключения — оценки П. А. Плетнёва, П. А. Вяземского, Аполлона Григорьева и даже П. Я. Чаадаева, но в целом любое упоминание о «Выбранных местах» в печати считалось неприличным.
Не только люди так называемого «европейского взгляда», но и славянофилы дружно осудили попытку Гоголя выйти за пределы очерченного Пушкиным «колдовского круга» искусства и заговорить с читателем напрямую. Да и Церковь в лице религиозных мыслителей и писателей, по существу, не приняла книгу Гоголя. Причина? Подмена духовного душевным.
Известный религиозный писатель И. Брянчанинов писал, что в «Переписке» «добро, смешанное со злом», «не чистый свет, но смешанный, обманчивый», «душевное, а не духовное». Отзыв Т. Серединского был откровенно ироничен: «Иной подумает, что поэт есть богодухновенное лицо». Цитируя строки из «Завещания» Гоголя, которым открываются «Выбранные места», — «стыдно тому, кто привлечётся каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя», — он спрашивал: «Как понимать эти слова? Если здесь говорится о теле его, погребённом уж в земле, то ужели автор думает, что кто-нибудь разроет его могилу и полюбопытствует взглянуть на бренные
останки его?»
Не мог знать Т. Серединский, что именно так и произойдёт. 31 мая 1931 года гроб Гоголя будет извлечён из могилы кладбища Свято-Данилова монастыря, вскрыт и разграблен. Участвующие при этой «эксгумации писателя Н. В. Гоголя» литераторы и деятели искусства (в том числе Юрий Тынянов, Илья Сельвинский, Всеволод Иванов, Владимир Лидин, Александр Тышлер) не только выкажут «любопытство» к останкам Гоголя, но и кое-что позаимствуют из гроба.
После чего прах Гоголя будет перенесён в Новодевичий монастырь.
Ирония истории обратилась на тех, кто не верил в предчувствия Гоголя. Кстати, именно его «Завещание» вызвало общее неприятие со стороны критиков «Выбранных мест». Об этом писали Н. Ф. Павлов («завещания пишутся, а не печатаются») и другие. Глава эта, кстати, напугала и мать Гоголя, принявшую её как последнее слово сына перед смертью.
Позже Достоевский в повести «Село Степанчиково и его обитатели» высмеял «Завещание», вложив строки из него в уста своего героя Фомы Опискина.
В ответ на это почти единодушное мнение о «Завещании» Гоголь решил во втором издании книги (которое ему не пришлось осуществить) заменить главу «Завещание» на другую, о чём свидетельствует его письмо Василию Андреевичу Жуковскому от декабря-января 1847–1848 гг. Собственно, текст этого письма и должен был открывать обновлённую «Переписку». Следует отметить, что написано оно накануне отъезда Гоголя на Святую землю, где, как он надеялся, обновление настигнет и его самого.
«Искусство не разрушенье, — писал он Жуковскому, — искусство есть примиренье с жизнью». И призывал его и себя: «Вернёмся же к нашему милому искусству».
Причину почти повсеместного неприятия книги Гоголя П. Я. Вяземский объяснял искажённым представлением о назначении дара Гоголя, об его «обязанностях» перед публикой. Мы, писал он, «хотели олицетворять в нём какое-то чёрное литературное знамя», вождя школы сатиры, судьи русского общества и русского человека. И отступление от этого назначения (безусловно, ложно понятого) было принято как измена.
«Каждый, — продолжает Вяземский, — видел в нём то, что хотелось видеть… Казалось… будто… мы все имеем какое-то крепостное право над ним». Но «перелом», который произошёл в Гоголе, по мнению Вяземского, был нужен, «на авторе лежала обязанность… разорвать с частью своего прошедшего, то есть не столько своего собственного прошедшего, сколько того, которое ему придали».
Общество ожидало, что Гоголь будет продолжать обличать и осмеивать, бичевать и выносить приговоры, а он обратился к прославлению того, что, по мнению критиков, подлежало бичеванию.
Публика и до сих пор ценит в писателе оппозицию, противопоставление своей правды правде официальной, исходящей от «правительства».
И если писатель обращает строгий взгляд на себя, если взывает к правде высшей, то он уже льстец, лицемер, святоша, и его поступок, тот перелом, о котором говорит Вяземский, объявляется корыстным (заслужить благосклонность верхов) и позорным. Так и было и с «Выбранными местами из переписки с друзьями: «падение» (Герцен, Белинский), «крушение» (Флоровский), «пошлость» (Белинский), «дьявольское наваждение» (Н. Ф. Павлов) и т. д.
Но превратился ли великий комик (именно так он называл себя) в певца самодержавия и поборника «татарских нравов»? Обвинённый в неискренности, ханжестве, прислужничестве власти, он, не жалея себя, обратился к собственной душе и её несовершенству и в несовершенстве личности увидел болезнь личности и государства.
Как верно заметил Вяземский, Гоголь «из уезда перешёл в открытый Божий мир». Желая ближе узнать человека, он «встречается с Христом», и эта встреча определяет смысл совершившегося в нём «пе­релома».
С Гоголя начинается христианизация русской литературы. Мы не говорим о древней русской литературе, о «Слове о полку Игореве», сочинениях отцов Церкви, о «Житии протопопа Аввакума», но светскую литературу Гоголь первый обращает на этот путь. За ним следуют Тютчев, Лесков, Достоевский, Толстой.
Это, кстати, признают и писатели начала XX века, обратившиеся к «Выбранным местам из переписки с друзьями». Именно в эти годы начинается поворот в сторону переоценки книги Гоголя и возведения её на высшую ступень русской мысли.
Правда, С. А. Венгеров и В. Г. Короленко всё ещё остаются верны традиционному толкованию её, идущему из XIX века. По словам Венгерова, Гоголь ведёт Россию «вспять в глубь Средневековья», в его «Переписке» содержатся «обскурантские выводы». Короленко сетует, что Гоголь отказался от «отрицания… государственного строя».
Но уже Борис Зайцев назовёт «Переписку» «книгой героического духа», а до него Толстой и Блок оценят её как факт «прекрасного жития» автора, поскольку в ней, как напишет Блок, «правда, человек, восторг, Россия».
В 1918 году, сразу после написания «Двенадцати», Блок скажет: «Мы опять стоим перед этой книгой: она скоро пойдёт в жизнь и в дело».
Сегодня мы можем повторить эти слова, ибо угроза того, что Россия станет Россией-Америкой (как говорил Блок), что «обольщение богатством», которое увидел в европейской цивилизации Гоголь, захватило и нас, и XXI век может стать или победой этого обольщения, или его поражением.
В суждениях о «Выбранных местах» начала XX века нарастает воспринятая от Гоголя критика Запада. Особенно ощущается она в трудах В. В. Зеньковского. Гоголь, по его словам, «глядел на Запад религиозными глазами, и смешны были» ему «все указания европейской циви-лизации». «Гоголь… чувствовал… религиозную неправду Запада, его болезнь, чувствовал трагическую безысходность в западной жизни — не вследствие иссякания творческих сил, а вследствие застарелых грехов и религиозного одичания. Гоголь, если угодно, зовёт Европу к покаянию, но не читает ей отходную — и в этом отношении он был и остался «западником», ибо не отделял себя от Запада и не отрекался от него, а скорбел и ужасался».
Цитируя Гоголя, который пишет: «Мы должны работать не для себя, а для Бога. Человечество нынешнего века свихнулось с пути только оттого, что вообразило, будто нужно работать для себя, а не для Бога», — Зеньковский комментирует: «Это есть призыв к борьбе против социально-экономического индивидуализма, который расщепляет единство общей жизни, атомизирует людей, обособляет друг от друга и тем ведёт к тому, что Н. Ф. Фёдоров называл «небратским отношением друг к другу».
«Мы набрались, — говорит Гоголь по адресу тех, кто ищет внешних реформ, — пустых «рыцарских» европейских понятий о правде».
Страсть всё переделать, перестроить — причём в который раз! — овладела умами тех, кто в 1991 году совершил ещё одну революцию в России, проведя её под знаком «европейских понятий о правде». Они и сейчас верховодят нашей жизнью, уже имея за спиной обломки экономики, культуры и самого государства.
Гоголю же, продолжает Зеньковский, «была чужда стихия революционизма, он думал о новом типе жизни в пределах старых её форм». «Гениальность Гоголя, — читаем мы у него же, — состояла в том, что он поднял борьбу против того утвердившегося на Западе и распространившегося уже в России секуляризма, который составляет главную болезнь современности».
По мнению Зеньковского, «Россия жива и держалась духом православия, которому чуждо всё то, что привело на Западе к разрыву между Церковью и культурой».
О «религиозном оправдании культуры» в «Выбранных местах из переписки с друзьями» пишет и К. В. Мочульский.
Что же мы имеем сегодня? Культура вышла из-под охраняющей сени христианства и обрела «свободу прав», приведшую её к аморализму.
Именно это предвидел в своей книге Гоголь, и именно поэтому мы вновь, выражаясь словами Блока, стоим перед ней.
И именно это даёт основание Зеньковскому, профессору богословия, сказать: «Гоголь остаётся доныне вождём и пророком для нас всех», а святителю Серафиму (Чичагову) оспорить точку зрения церковных писателей XIX века: «Русская Православная Церковь считает его возлюбленным сыном своим». Гоголь становится им в усло­виях «современного упадка веры и нравственности».
Таким образом, в ХХ веке Русская церковь делается гораздо более снисходительной по отношению к «оплёванной» и «забросанной камнями» великой книге.
Меняет своё отношение к ней и светская критика. И люди Церкви, и светские писатели накануне тех потрясений, которые ждут Россию (и весь мир), или став уже свидетелями их, поворачиваются к «Переписке» и сердцем, и мыслью.
«Вся эта книга — страстный призыв к личности отдать все силы на служение общему благу». Она «как набат в глухую полночь» и «вся обращена к личности» (М. О. Гершензон). «Больше той любви к родине, — заключает Гершензон, — какая сказалась здесь, не может быть».
Ещё одно точное замечание Гершензона: «В мировоззрении Гоголя своеобразно сочетались два начала: непоколебимый консерватизм в отношении ко всей материальной действительности и самый смелый радикализм в отношении к человеческому духу».
Сам Гоголь, утверждает Гершензон, «в последние десять лет своей жизни олицетворил в себе свой идеал служения общему благу».
Это абсолютно согласуется со словами Бориса Зайцева: «Он нечто написал самим собой».
Этот взгляд на саму жизнь Гоголя, являющуюся завершением его творчества, полностью опровергает утверждение, что «прежний Гоголь скончался». Даже смерть Гоголя и предшествовавшее ей сожжение несовершенного второго тома «Мёртвых душ» есть подвиг его духа, чистым представшего перед Богом. И Толстой, и А. Л. Погодин пишут о святости Гоголя, который самим собою дал пример того, что «христианство может войти в мир лишь через личность» (Зеньковский).
И XX век увидел в книге Гоголя немало наивного, утопического, но сумел понять, что Гоголь — «субстанциально русский» (Иван Ильин), что «темы Гоголя гениальны» (Зеньковский).
«С гениальной чуткостью Гоголь ставил в центр своих идейных исканий проблему «праведного хозяйствования, — пишет Зеньковский, — … чуждость хозяйственной активности началам высшей правды Гоголь ощущал как наиболее роковую сторону современности».
Как это попадает в сегодняшний день!
Уже в настоящее время стало распространяться мнение (В. Воропаев и др.), что Гоголь хотел уйти в монастырь, что это было его заветным желанием из-за разочарования в писательстве. Но прав К. Мочульский: «…Он ни на минуту не соблазняется о бегстве из мира… Без зова Божьего этого нельзя сделать».
Гоголь уходит из мира примирённым с жизнью, его перо перед смертью выводит на отдельных листках слова Евангелия, и не разрушать призывают эти строки, а созидать. Созидать мир в душе каждого, а через это (через христианство в личности) вносить мир в само общество.
Это совершенно расходится с инвективами Белинского в адрес «Выбранных мест», так долго определявшими их судьбу и посмертную судьбу Гоголя. Давно ушли в небытиё обвинения в обскурантизме, в поборничестве татарским нравам и желании прислужиться к царю. Всё это отпало, как шелуха, как отсохшая кора, и сделало это время, а не литературная критика.
Можно сказать, что революции умерли, а Гоголь и его книга живут. Они заставляют нас осознать чувство общей виновности за случившееся, глубже заглянуть в его душу, в которой, кроме неправды, греховности, заблуждений и соблазнов, живёт святыня. «Святыня в человеке… тоже реальность, — говорит Зеньковский, — но реальность не раскрывшаяся».
На неё, на эту, пусть не видимую глазом, реальность и смотрел Гоголь, сверяя по ней свой путь, как путешественник по свету яркой звезды устремляется к берегу.
Иван Ильин призвал нас: «Надо Гоголя искать и найти».
Так давайте же это сделаем.

Игорь ЗОЛОТУССКИЙ

 

Курсы валют ЦБ РФ

 

Информеры - курсы валют

Погода в столицах