ПАМЯТЬ
СОН РАЗУМА РОЖДАЕТ ЧУДОВИЩ
В канун Дня памяти и скорби с нашим корреспондентом беседовал член исполнительного совета Российской ассоциации историков Второй мировой войны, академик Академии военных наук, доктор исторических наук Юрий РУБЦОВ
-Юрий Викторович, суть и тональность нашего разговора предопределены очередной годовщиной начала Великой Отечественной войны. Как вы относитесь к появлению в последнее время различных гипотез и версий, авторы которых отбрасывают утвердившиеся в науке представления о ее предыстории и начальном периоде?
— Отвечу словами известной песни Владимира Высоцкого: «Я ненавижу сплетни в виде версий…» Или, если угодно, в виде гипотез.
Кому-то, возможно, мой ответ покажется излишне резким. Но, посудите сами, можно ли иначе относиться к такому, например, утверждению: в конце июня 1941 года, по договоренности с Гитлером, Красная Армия намеревалась высадиться на Британских островах, в то время как войска Вермахта, переброшенные через территорию СССР, должны были напасть на Иран и Ирак.
Именно таким предстает пролог войны в книге Александра Осокина «Великая тайна Великой Отечественной. Новая гипотеза начала войны», вышедшей в 2007 году в издательстве «Время» и получившей комплиментарные отзывы во многих СМИ, в том числе «Красной звезде» и «Независимом военном обозрении», которые, казалось бы, по определению должны были бы квалифицированно отрецензировать сие произведение. Синхронно с книгой на телеэкраны вышел документальный фильм «Тайна 22 июня», снятый, между прочим, на бюджетные деньги. Сценарий, написанный Осокиным в соавторстве с режиссёром Сергеем Головецким, получил статус национального проекта и грант на бюджетное финансирование — столь сильное впечатление произвела «гипотеза» на существовавшее тогда еще Федеральное агентство по кинематографии и культуре, проводившее конкурс по теме «Начало Великой Отечественной войны в свете новых исторических исследований.
Осокин, по его словам, стремился опровергнуть утверждения небезызвестного Резуна-Суворова о намерении СССР нанести упреждающий удар по Германии. Но в действительности лишь подыграл резунам, представив нашу страну коварным агрессором, готовым в союзе с нацистами участвовать в дележе мира и ради этого вымыть сапоги в Ла-Манше.
При этом «яркая и необычная гипотеза», как ее характеризуют некоторые рецензенты, базируется на произвольном толковании частных, а подчас просто недостоверных фактов. Несмотря на широковещательные заявления автора, он не привлек никаких новых документов, позволяющих пересмотреть утвердившиеся в науке представления о предыстории и начале войны.
Об уровне его аргументации говорит хотя бы тот факт, что «самым большим открытием за все время работы над этой книгой», по собственным словам Осокина, стала информация одного из фронтовиков о том, что 22 июня в одной из воинских частей на границе с Восточной Пруссией бойцам в качестве нижнего белья были выданы трусы и майки. «Дайте мне какое-нибудь другое объяснение, почему им вдруг выдают — первый раз в жизни — трусы?! — взывает автор «яркой и необычной гипотезы». — Не было в Красной Армии нижнего белья! А я объясню: потому что границу переходили. В 1941 году наши бойцы должны были ехать по Германии как люди! Не как враги!»
Вот так. Выдача трусов вместо кальсон, сапог — вместо ботинок, выпуск в свет русско-немецких разговорников с миролюбивыми фразами, не-обычные знаки в петлицах — это для нашего историка-любителя «железные» аргументы в пользу его гипотезы. Перед ними просто бледнеют факты, которыми оперирует историческая наука.
Скажем, те, что свидетельствуют о практической реализации германским командованием с декабря 1940 года плана «Барбаросса», где черным по белому было записано: «Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии». Вплоть до 22 июня 1941 года Гитлер не дал ни единого повода думать, что он отказался от нападения на СССР, о чем свидетельствуют многочисленные донесения советской разведки и материалы Нюрнбергского процесса.
Возьмём наши документы стратегического планирования. В «Соображениях об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 годы», разработанных Генштабом РККА в октябре 1940 года, в качестве противника СССР назывались Германия, Италия, Япония, а вовсе не Британия. В этом духе готовились и войска. Крупнейшие за последний предвоенный год оперативно-стратегические игры на картах, проведенные в Наркомате обороны на рубеже 1940–1941 годов, преследовали цель изучить театр военных действий в Прибалтике и Восточной Пруссии и проверить планы отражения возможной агрессии Германии и ее союзников. И ведь все это, как с немецкой, так и с нашей стороны, происходило уже после ноября 1940 года, когда В. М. Молотов посетил Берлин, — в ходе этого визита, по утверждениям Осокина, якобы и была достигнута договоренность о совместной войне Германии и СССР против Британской империи.
Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Ведь Осокин не одинок в своих попытках сказать «новое слово». Не буду утомлять перечислением фамилий авторов, которые всерьез полагают возможным отбросить и заменить собственными фантазиями все, что за многие десятилетия наработала историческая наука.
— Юрий Викторович, вы совсем отказываете непрофессионалам в праве вести интересующие их исследования, выступать своего рода вторым эшелоном науки?
— Ни в коем случае. Разве можно запретить людям заниматься тем, что им интересно? Как человек, профессионально изучающий межвоенный период, могу подтвердить: так называемых белых пятен в истории начала Великой Отечественной еще порядочно. Здесь на многие годы хватит работы всем, кто способен генерировать новое знание. Но именно знание, а не суррогат.
Следует признать, что историческая наука пока не смогла дать непротиворечивого объяснения всем событиям того времени. С этим приходится считаться: путь к истине, как известно, тернист. Да и не все зависит от специалистов. Достаточно сказать, что до сих недоступны многие важнейшие документы высшего советского руководства того периода. Да и не только советского — например, Лондон до сих пор не снял покров тайны с миссии Гесса, с которой тот прилетел на Британские острова 10 мая 1941 года.
Но значит ли сказанное выше, что академическая наука достойна остракизма? Между тем иные СМИ, разочарованные отсутствием сногсшиба-тельных открытий, охотно критикуют профессионалов и склонны противопоставлять их историкам-любителям, «страстно увлеченным» темой Великой Отечественной войны. Последние, мол, не «зашорены» во взглядах и не ангажированы официальными концепциями, а потому им открывается иная, правильная картина прошлого.
Эх, если бы дело было только в пресловутой «ангажированности». Профессионалам хорошо известно, что любое новое знание не отменяет старое, а дополняет его. Лишь неофит убежден, что можно произвести переворот в науке, не владея методологией научного исследования. Вместо неё он включает фантазию, драпируемую наукообразной фразеологией. На смену знаниям приходят мифы.
— Может, это не так и страшно?
— Я бы не стал недооценивать вред, который подобные, привлекательные своей необычностью «гипотезы» наносят историческому здравомыслию наших соотечественников. Воистину «сон разума рождает чудовищ», и не только на знаменитом офорте Франсиско Гойи. Когда трезвое, разумное начало изменяет человеку, он оказывается во власти опасных фантазий. Цензуру рассудка над воображением того, кто взялся за исторические изыскания, считаю вещью обязательной, — какими бы благородными мотивами ни руководствовался этот человек.
— А ведь чаще руководствуются совершенно иными мотивами и не стесняются об этом говорить во всеуслышание…
— Да, это так. Нельзя не отметить, что в последние 15–20 лет развязана массированная кампания по пересмотру (читай — по очернению) нашей военной истории. Причём если в годы перестройки наши оппоненты наносили удары по отдельным направлениям, по отдельным, дорогим народу, именам героев, то сейчас наступление на историческую память идет фронтально. Против современной России реализуется масштабная информационно-пропагандистская кампания, цель которой — переложить на Советский Союз ответственность за развязывание войны и переиграть ее итоги.
От нас требуют, например, считать Великую Отечественную не войной за освобождение от фашизма, а банальным столкновением двух тоталитарных режимов. Нас тщатся убедить, что солдаты шли в бой только потому, что на каждого точил карандаш оперативник СМЕРШа, а за спиной стояли заградотряды. Что генералы могли воевать, только заваливая врага трупами подчиненных. Зато вокруг предателей рисуют ореол героев и мучеников сталинского режима. Небезызвестный Гавриил Попов, по‑моему, уже сам сбился со счета, сколько книжек он издал в защиту генерала Андрея Власова, в котором видит готового лидера постбольшевистской России.
Недавно я узнал прискорбный для себя факт: мои земляки, донские казаки, попытались реабилитировать атамана Петра Краснова. Но ведь он не только деятель Белого движения и борец с большевиками, на что обращают внимание лидеры казачества. В СССР его повесили за другое — за сотрудничество с гитлеровским режимом. Такие, как Краснов и Власов, пытались развязать гражданскую войну «за спиной» войны Отечественной. Победа на-цизма для нас стала бы национальной катастрофой. А они, по‑моему, считали: лучше никакой России, чем Россия красная. Но миллионы солдат понимали, что сталинский режим и сталинское государство — это одно, а Родина и Отечество — совсем другое. Потому и воевали, не оглядываясь ни на какие заградотряды и Смерши.
— Юрий Викторович, давайте обратимся непосредственно к событиям первых часов и дней войны.
— Охотно. И в отличие от наших оппонентов обратимся к событиям реально происшедшим, а не измышленным.
С некоторых пор для многих СМИ стало привычным делать акцент на трагической стороне испытания, обрушившегося на нашу страну ранним утром 22 июня 1941 года. Действительно, за первые три недели боев фашистские агрессоры оккупировали Латвию, Литву, Белоруссию, часть Украины, Эстонии, Молдавии, Европейской территории России. Продвинувшись на восток на 500–600 километров, вражеские дивизии овладели Минском, Вильнюсом, Ригой, Псковом, Житомиром, Кишиневом, вышли на северо-западе к лужскому рубежу под Ленинградом, на западе — к Ярцеву и на юго-западе — к Киеву. Наши людские потери составили 748 тысяч человек, а потери в технике и вооружении — почти половину того, чем располагали войска западных приграничных военных округов к моменту начала войны.
Но, говоря о тяжких потерях и поражениях, мы обязательно должны помнить, что уже в первые часы, дни, недели боев Красная Армия дала понять врагу: на нашей земле у него не получится легкой прогулки под губную гармонику, здесь — не Чехословакия, не Польша, не Франция.
В середине июля на совещании военного руководства Гитлер, опьяненный первыми успехами на Восточном фронте, широкими мазками набрасывал планы предстоящего раздела советской территории: «Крым должен быть освобожден от всех чужаков и заселен немцами», «Вся Прибалтика должна стать областью Германской империи», «Кольский полуостров должен отойти Германии»…
Но уже через две недели в дневнике шефа нацистской пропаганды Геббельса появляются следующие строки: «Общее впечатление таково, что… большевики на всем фронте действуют под хорошим руководством и, прежде всего, в обороне быстро применяются к немецкой боевой тактике. Изумительно ловкая деятельность советской авиации, которая под сильной защитой истребителей все чаще вмешивается в бои на земле… О кризисе не может быть и речи, но все же дела идут медленнее, чем наши оптимисты это предполагали».
Они еще не признают публично провал блицкрига и доверяют свои подлинные тревоги лишь потаенным записям. Но упорное, всё возраставшее сопротивление наших войск (в Западной и Центральной Европе немцы не встречали подобного) от этого не переставало быть фактом, не становилось меньше.
За те же три недели войны агрессор в живой силе потерял столько, сколько за все два года войны в Европе — около 100 тысяч солдат и офицеров и почти половину имевшейся у него к моменту открытия боевых действий техники.
— Историки войны утверждают, что осуществлению планов гитлеровского командования препятствовал, прежде всего, массовый героизм советских воинов…
— Бесспорно. И как здесь не вспомнить подвиги гарнизонов Брестской крепости и Лиепаи, защитников Рава-Русского укрепрайона и Перемышля! Как не назвать имена летчиков-героев, уже 22 июня таранивших своими боевыми машинами вражеские самолеты, — лейтенанта П. С. Рябцева, старшего политрука А. С. Данилова, младшего лейтенанта Д. В. Кокорева и их боевых товарищей по воздушному строю — капитана Н. Ф. Гастелло, лейтенантов А. А. Бурденюка, Г. Н. Скоробогатого, старшего сержанта A. A. Калинина, совершивших огненный таран вражеской колонны. Как не отдать должное подвигу авиаторов-балтийцев, 24 июня нанесших удар возмездия по вражеским объектам в Кёнигсберге, Данциге, Констанце. Как забыть танкистов 22, 15, 9, 19 и 8‑го механизированных корпусов, во встречном сражении нанесших контрудар по врагу и на добрую неделю задержавших его в районе Дубно — Луцк — Ровно!
В эти дни будет справедливо особо сказать о защитниках Брестской крепости. Думали ли генералы Вермахта, что крепость, на взятие которой отводился час-другой, будет держаться месяц? Авангарды фашистских войск были уже за Смоленском, а над Бугом все еще грохотала канонада. Безымянный герой, 20 июля нацарапавший штыком надпись на стене крепостного каземата: «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!» — этими словами выразил единый настрой всех вставших на защиту Отечества.
Воины Западного фронта и всё население Белоруссии подали пример героического сопротивления врагу. Напомню не всем известный факт: уже 24 июня командование одной из немецкой танковых дивизий, действовавшей на минском направлении, доложило в вышестоящий штаб о случаях нападения на ее тыловые подразделения. Вторгаясь в СССР, нацисты, конечно, не исключали сопротивления своим действиям. Но явно не ожидали, что оно возникнет столь быстро и приобретёт столь ожесточенный и массовый характер.
— Юрий Викторович, в начальный период войны командование Западного фронта было отстранено от руководства, а затем расстреляно. Располагают ли историки какими-то новыми материалами по этому вопросу?
— В минувшем году мною (извините за невольную саморекламу) в журнале «Исторический архив» были опубликованы новые свидетельства того, что расстрелянные позднее руководители Западного фронта — командующий генерал армии Д. Г. Павлов, начальник штаба генерал‑майор В. Е. Климов-ских, начальник связи фронта генерал‑майор А. Т. Григорьев, командующий артиллерией фронта генерал-лейтенант артиллерии Н. А. Клич и командующий 4-й армией генерал‑майор А. А. Коробков сделали многое, чтобы сдержать врага. Генерал‑майор И. И. Семенов, занимавший в те трагические дни должность начальника оперативного отдела — заместителя начальника штаба фронта, со всей ответственностью заявлял, что ни паники, ни растерянности со стороны высшего командного состава не было, и оно пыталось взять развитие событий под свой контроль.
Другое дело, можно ли было в тех условиях справиться с этой задачей? Противник в полной мере воспользовался грубыми просчетами Сталина в определении момента фашистской агрессии и ее главного направления. Создав тройное превосходство в танках, орудиях и минометах, тройное–пятикратное — в живой силе, в первый же день захватив полное господство в воздухе, группа армий «Центр» нанесла войскам Западного фронта тяжелое поражение. Уже 28 июня были заняты Минск и Бобруйск, западнее белорусской столицы попали в окружение 3-я и 10-я армии, а остатки 4-й армии отошли за Березину. Создалась угроза быстрого выхода подвижных соединений врага к Днепру и прорыва к Смоленску.
Генералы Западного фронта, безусловно, несут ответственность за то, что накануне войны не всё сделали для обеспечения должной боеготовности и боеспособности вверенных им войск. Но они не заслужили столь несправедливого обвинения в трусости, бездействии, развале управления войсками, дезорганизации обороны страны и столь суровой кары, как расстрел.
Налицо была попытка вождя переложить на военачальников всю вину за поражения и тем самым сохранить в неприкосновенности собственную репутацию. Ведь именно он в первую очередь нес ответственность за то, что войска Красной Армии встретили вражеское нападение на положении мирного времени. Из опасения дать немцам хоть малейший повод к агрессии (хотя их целенаправленная подготовка к войне не оставляла сомнений) Сталин запретил предпринимать любые действия по приведению войск прикрытия, предназначавшихся для отражения первого удара, в необходимую степень боевой готовности. Жестко пресекались все попытки командующих войсками округов, в том числе Западного особого, на базе которого 22 июня был создан Западный фронт, заранее выдвинуть к границе хоть какие-то дополнительные силы.
Забывать об этом наше общество не вправе, если не желает повторения трагедий 22 июня в будущем.
— Как, на ваш взгляд, меняются представления наших братских народов о Великой Отечественной войне?
— Мне трудно наверняка говорить о Белоруссии, хотя, полагаю, когда речь идет о войне, наши общественные настроения близки. Проведенный год назад ВЦИОМом опрос показал, что почти 60 процентами населения России успех в Великой Отечественной войне расценивается как самая большая победа на протяжении всей истории страны. Несмотря на то что фронтовое поколение почти ушло, историческая память о войне, преклонение перед ее участниками в обществе сохраняются. Это не случайно, ведь у девяти десятых опрошенных в той войне участвовали родные.
Что касается политической элиты, то здесь положение не так однозначно. Откровенно говоря, многие представители власти не подходят под определение элиты, соответственно и отношение к Победе, к сохранению памяти о войне у них «специфическое», диктуемое сиюминутными политическими интересами. Многих из нас больно ударил по сердцу постыдный фарс, разыгранный в прошлом году в Госдуме вокруг Знамени Победы. Победный стяг думское большинство пыталось подменить неким символом — безликим полотнищем с белой звездой. Чтобы прекратить кощунство над национальной святыней, потребовалось вмешательство Президента страны. Не менее прискорбно, что Дума без тени смущения отменила свое прежнее решение тем же подавляющим большинством голосов, каким до этого она продавливала свое кощунственное постановление. И эти люди нередко берутся учить соотечественников бережному отношению к исторической памяти!
Нравственный климат в обществе во многом определяется тем, как относятся к старикам, ветеранам войны. Здесь у нас, увы, тоже далеко не благостная картина. Никак не удается победить прямо-таки неискоренимую чиновничью привычку с пафосом объявлять о вещах, которые давным-давно надо было бы снять с повестки дня. Вот лишь один пример. В феврале нынешнего года на крупном совещании по социальным вопросам в Уфе было заявлено о разработке госпрограммы по предоставлению жилья ветеранам Великой Отечественной к 65-летию Победы. Дело хорошее. Но не стыдно ли всем нам, и элите в первую очередь, что фронтовики больше 60 лет ждут, пока решат их жилищный вопрос? Много ли их осталось и сколько им лет? Последний военный призыв, который реально воевал, — 1926-й год. Следовательно, ветеранам минимум по 82 года.
Может быть, обойтись на сей раз без пафосных госпрограмм, а мобилизовать власть на местах, в регионах и без лишней огласки (стыдно ведь!) в течение нынешнего года обеспечить воевавших жильем, телефонной связью, по необходимости — автотранспортом. Неужто не хватит сил и ресурсов? Ведь, по разным подсчетам, ныне живущих фронтовиков — всего-то 600–700 тысяч человек. И только сделав это доброе дело, будет правомерно громко, с самой большой трибуны, сказать: все, проблема закрыта раз и навсегда.
Возвращаясь к основной теме нашего разговора, хочу подчеркнуть: наша общая история, как показывают события сегодняшнего дня, нуждается в защите. Правдивая, объективная, не избирательная, а всеохватная память о прошлом, умение извлекать правильные уроки из диалектически сложного и противоречивого опыта нашей истории становятся все более необходимым условием поступательного развития общества, гарантией того, что июнь 1941‑го не повторится.
В это свято верили и фронтовики, уходя в бой «святой и правый». Свою долю вступить в сражение с врагом, изначально получившим огромное преимущество, они приняли с готовностью, с присущей и русским, и белорусам жертвенностью. Но они не желали этой участи потомкам и завещали нам держать порох сухим.
Уверен, в эти дни буквально в каждой российской и белорусской семье в торжественно-траурном застолье останется полной чарка, аккуратно при-крытая кусочком хлеба. Уже легли и еще лягут к подножию монументов и к скромным могильным пирамидкам с красной звездой охапки цветов. В знак нашей неизбывной памяти об отцах, дедах и прадедах, ушедших, чтобы жили мы.
«СГ»
+++
